Первая. «Парень сумасшедший таскает в карманах улиток!»


О ЗВЕРЯХ И КНИГАХ: 1953-1955



страница15/37
Дата24.10.2018
Размер9,2 Mb.
Просмотров268
Скачиваний0
ТипКнига
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   37

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
О ЗВЕРЯХ И КНИГАХ: 1953-1955
Теперь Джеральд был более состоятелен, чем когда-либо. Вместо того чтобы вложить полученные средства в недвижимость или акции, он решил организовать новую, уже четвертую по счету экспедицию. Джеки никогда не путешествовала, она всю жизнь провела в Европе, поэтому выбор стра­ны остался за ней. Может быть, ей понравилось красивое название, может быть, ее привлекали те романтические понятия, которые были связаны с этой страной — танго, гаучо, пампасы, Эвита Перон... Словом, Джеки выбрала Аргентину. «Даррелл, разумеется, мечтал о Южной Америке, -— вспоминала она, — и предлагал включить в наш маршрут Чили, а при пер­вой возможности и Парагвай».

Началась подготовка к путешествию. Джеральд еще писал свою третью книгу «Гончие Бафута», поэтому основную тяжесть по организации арген­тинской экспедиции приняла на себя Джеки. Очень скоро стало ясно, что вдвоем им с этим делом не справиться. Им нужен был секретарь. И вскоре такой человек появился. Секретарем Дарреллов стала Софи Кук. Ее мать бежала из гитлеровской Германии. Софи была спокойной, довольно за­стенчивой, очень сосредоточенной женщиной лет сорока. Она стала первой из череды секретарей, работавших с Джеральдом на протяжении всей его жизни. Софи перепечатывала рукопись «Гончих Бафута», исправляла грамматические ошибки и исполняла все секретарские обязанности, свя­занные с поездкой в Аргентину. Это было замечательное, но нелегкое вре­мя. Трех человек запихнули в крохотную комнатку дома Маргарет — по­рой им было трудно даже повернуться, особенно когда комната стала за­полняться предметами, необходимыми для будущей экспедиции, от сосок для ягнят и поилок для колибри до кинокамер и одежды для жаркого кли­мата. «Наша маленькая квартирка выглядела, как склад утильсырья, — писала впоследствии Джеки, — и бедная Софи с огромным трудом протис­кивалась по утрам к своему столу. Но она никогда не ворчала, не суетилась и стоически продолжала печатать и готовить нам чай».

Когда в команде появился третий человек, дело пошло быстрее. По со­вету Ларри, имевшего богатый опыт путешествий по всему миру, Дже­ральд обратился в аргентинское посольство и Министерство иностранных дел Англии. В результате экспедиция получила статус «официальной мис­сии». Никогда еще официальные миссии не были столь экзотичными. Агент забронировал для Дарреллов места на корабле, отплывающем в Бу­энос-Айрес, и заверил, что они будут путешествовать с комфортом. В кон­це ноября 1953 года Джеральд и Джеки отправились в путешествие, кото­рое должно было стать их медовым месяцем. Вся семья провожала их на вокзале в Борнмуте, а в Тилбери Джеральда и Джеки уже ожидал ко­рабль.

Судно, где они собирались провести медовый месяц, оказалось кораб­лем для перевозки эмигрантов. Это был старый военный корабль, пере­возивший эмигрантов из Испании и Португалии в Латинскую Америку. Билет в туристский класс обеспечивал Дарреллам некоторые удобства в сравнении с другими пассажирами, но только и всего. Каюта, по воспоми­наниями Джеки, более всего напоминала «гроб-переросток», без иллюминаторов, без свежего воздуха, без дневного света. Медовый месяц предла­галось провести на двухэтажной койке, а стоять или разместить багаж в каюте попросту не представлялось возможным. Джеральд был в ярости, но это оказалось еще не самым страшным. Корабль кишел тараканами, в об­щей ванной царила невероятная грязь, в мрачном, обшарпанном салоне подавали только пиво, а пища была отвратительной. И тем не менее путе­шествие доставило Джеки удовольствие. «Мне нравилась каждая минута нашего путешествия, — писала она, вспоминая тропические ночи на палу­бе, песни и танцы эмигрантов, звуки их гитар, экзотические порты. — Но бедный Даррелл не мог скрыть своего разочарования».

Первую остановку в Новом Свете корабль сделал в Ресифе, на севере Бразилии, а затем двинулся к югу — сначала в Рио, потом в Сантос, а от­туда вверх по грязной Рио-де-ла-Плата. И вот в утреннем тумане появи­лись смутные очертания Буэнос-Айреса. Джеральд воспрянул духом. Ни­что не может сравниться с прибытием в новую страну на борту старого ко­рабля. 19 декабря 1953 года пара молодоженов со стажем впервые ступила на землю Аргентины.

Поскольку они прибыли с официальной миссией, встречать Дарреллов прибыли журналисты. Аргентинские репортеры были ужасно удивлены тем, что парочка проделала такой долгий путь, чтобы собирать каких-то дурацких зверей. «Когда люди узнают, что вы интересуетесь животны­ми, — вспоминал Джеральд, — они сразу же начинают сомневаться в ва­ших умственных способностях». Аргентинские журналисты окрестили эле­гантных Джеральда и Джеки «научными авантюристами в героическом мире». Их причислили к ряду великих конкистадоров, в котором рядом с Кортесом и Писарро стояли Бугенвиль, Ла Кондамин и Дарвин.

«Джеральд Даррелл — это не охотник прошлых времен, — писал еже­недельный журнал «Веа и Леа». — Он работает ради науки. Он ищет неиз­вестных животных и хочет привезти их в Англию живыми, чтобы изучать их поведение и пытаться разводить их в неволе». «А чем будет заниматься Джаклин?» — интересовался другой репортер. «Я собираюсь использовать ее в качестве приманки для ягуаров», — без тени улыбки отвечал Дже­ральд.

«Перед нами прекрасная молодая пара, — отмечала газета «Эль Хо­гар». — Она миниатюрная и стройная с трогательной челкой, напоминаю­щей о столь недавнем детстве. Действительно, рядом со своим мужем она похожа на девочку. А Джеральд Даррелл — это высокий молодой человек со светлыми волосами и яркими мальчишескими глазами. В поисках уди­вительных животных он прошел джунгли Африки и Британской Гвианы, где смерть подстерегала его на каждом шагу».

Каждому, кто прибывает в чужую страну ради того, чтобы ловить ди­ких и, возможно, опасных животных, нужен помощник. Незадолго до от­плытия Джеральда в Аргентину Ларри прислал ему письмо, в котором на­стоятельно рекомендовал обратиться к Бебите Ферейре, его давней подру­ге, живущей в Буэнос-Айресе. «Из всех женщин, которых я знал, Бебита была больше всего похожа на греческую богиню, — писал Джеральд. — Мы поддались ее невероятному очарованию с первого взгляда. Мы практи­чески поселились в ее квартире, поедали замечательные и удивительно вкусные блюда, слушали музыку, болтали о пустяках. Очень скоро мы ста­ли полагаться на Бебиту во всем. Ее никогда не удивляли самые странные просьбы, и она могла организовать все, что угодно». Но даже помощник, обладающий невероятной энергией Бебиты Ферейры, не может предусмот­реть всего. Экспедиции пришлось столкнуться с событиями, не поддающи­мися контролю гостеприимной хозяйки.

Джеральд изначально собирался посетить унылые болота Терра-дель-Фуэго, чтобы ловить там уток и гусей для фонда Питера Скотта, поэтому для него стало неприятным открытием то, что купить билеты на самолет в эту часть света в ближайшем будущем оказалось практически невозмож­но. Пока этот вопрос выяснялся, Джеральд и Джеки решили совершить краткое путешествие в пампасы. Они отправились на ферму своих новых друзей «Лос-Инглесес».


«Аргентина — это одна из немногих стран мира, где можно отправиться в путешествие и на полпути одновременно увидеть и точку отправления, и место назначения, — писал Джеральд. — Плоская, как бильярдный стол, пампа простирается вокруг вас, и кажется, что она уходит далеко на край света». Ловить зверей Джеральд начал именно в пампе вокруг «Лос-Ингле­сес». Первыми трофеями экспедиции стали восемь земляных сов и пара ку­кушек гуира. Самые распространенные в окрестностях «Лос-Инглесес» птицы оказались самыми редкими и находящимися на грани вымирания. Речь идет о чайях, или «больших крикунах», крупных, похожих на гусей птицах, которые вызывали неукротимый гнев местных фермеров за то, что их стаи опустошали огромные поля люцерны. Немногие из собранных Джеральдом за всю его жизнь птиц произвели на него такое впечатление, как Эгберт, птенец чайи, которого он поймал через несколько дней после приезда в «Лос-Инглесес»:

«Это был самый трогательный, самый забавный и самый очарователь­ный птенец, которого я когда-либо видел. Ему вряд ли было больше неделя от роду. Тело его было совершенно круглым, величиной не больше кокосо­вого ореха. На длинной шее сидела высокая куполообразная голова с кро­шечным клювом и парой приветливых коричневых глаз. Серовато-розовые ноги были непомерно большими по сравнению с размерами тела и, казалось, совершенно не повиновались ему. Из верхней части туловища росли два маленьких дряблых кусочка кожи, похожих на два пальца изношен­ных кожаных перчаток; они были приставлены к телу словно случайно и исполняли роль крыльев. Одет он был в нечто вроде ярко-желтого костюма из свалявшегося неочищенного хлопка. Птенчик выкатился из мешка, упал на спину, с трудом поднялся на свои огромные плоские лапы и, слегка приподняв забавные крылья, с любопытством уставился на нас. Затем он открыл клюв и застенчиво произнес: «Уип». Это привело нас в такой вос­торг, что мы забыли ответить на его приветствие. Он медленно и осторож­но приподнял одну ногу, вытянул ее вперед и поставил на землю, а потом проделал то же самое с другой ногой. Он смотрел на нас с сияющим видом, явно гордясь тем, что успешно выполнил такой сложный маневр. Немного отдохнув, он снова произнес «уип» и вознамерился повторить все сначала, очевидно, желая доказать нам, что его успех не был случайным... Мне не раз приходилось встречать забавных птиц; как правило, они были смешны­ми благодаря своей нелепой внешности, отчего и самые обычные их движе­ния казались смешными. Но еще ни разу мне не приходилось встречать та­кой птицы, которая, подобно Эгберту, не только смешна сама по себе, но и беспредельно комична во всех своих действиях. Ни одна птица, которую я когда-либо видел, не могла заставить меня смеяться до упаду».


Следующую остановку Дарреллы сделали в Парагвае, в маленькой де­ревушке Пуэрто-Касадо на берегу реки Парагвай. Здесь они собирались ло­вить зверей на поросшей кактусами равнине Чако. Добраться до Чако из Касадо можно было тремя способами — верхом, в повозке, запряженной буйволами, или посредством «автовиа» — своеобразной железной дороги, роль поездов на которой исполняли старые автомобили «Форд». Автовиа тянулась на двести километров. Большую часть своей коллекции Дарреллы пополнили именно благодаря ей. Туда же, куда автовиа не добиралась, они отправлялись на лошадях, постоянно открывая что-то новое для себя — например, восхитительную цветочную реку, попавшуюся им на глаза, ко­гда они пересекали поляну, заросшую золотистой травой:

«Пересекая поляну, мы обнаружили, что она делится на две части ши­рокой извилистой лентой чудесных молочио-голубых цветов, уходящей вдаль, подобно небольшой речке. Когда мы подъехали ближе, я понял, что перед нами действитатьно речушка, но она настолько заросла водяными растениями, что увидеть воду было почти невозможно. Сверху ее прикры­вал ковер голубых цветов, а под ним виднелись переплетающиеся глянце­вито-зеленые листья. Цветы были такой нежной, чистой голубизны, что казалось, будто кусочек неба упал на землю между рядами коричневых стволов пальм. Мы вошли в речку, копыта лошадей мяли листья и цветы, и позади оставалась узкая полоска воды. Черно-красные стрекозы плавно кружили над нами, сверкая на солнце прозрачными крыльями. Когда мы выбрались на противоположный берег и снова вошли в тень пальм, я по­вернулся в седле и еще раз полюбовался великолепной улицей голубых цветов; наш след в виде сверкающей полосы воды перерезал ее, как мол­ния летний небосвод».


Дни шли, коллекция росла. Никогда нельзя было предположить, что принесет следующий день. Дарреллы собирали животных сами и покупали их у местных охотников. Очень скоро у них появились самые разнообраз­ные животные — от лягушек Баджета до дикой кошки, от енота-крабоеда до чернолицего ибиса. Через два месяца пребывания в Чако коллекция ста­ла весьма внушительной. Чако — это рай для птиц, поэтому птиц у Дже­ральда было вдвое больше, чем других представителей фауны.

«В любой коллекции есть два-три зверя, которые становятся зверолову особенно дороги», — писал Джеральд, рассказывая об обезьянке-дурукула Кае, детеныше енота-крабоеда Пу и о сером лисенке Фокси. Но никто из животных не мог сравниться с Сарой Хагерзак, детенышем гигантского му­равьеда. Когда ее поймали, Саре была всего неделя или около того. От носа до кончика хвоста в ней было всего два с половиной фута, а шум она про­изводила, «как пароходная сирена, страдающая ларингитом».

Когда Сару вытряхнули из мешка, в котором ее принесли, она стала кружить по комнате, пока не наткнулась на ногу Джеки. Тогда муравьеда­ха радостно вцепилась в нее. Джеральд попытался отцепить звереныша, но тот, словно пиявка, прилепился к его руке, перебирая лапами поднялся выше, а потом уютно улегся на плечах, как роскошный меховой воротник, «Так в нашу жизнь вошла Сара Хагерзак, — писал Джеральд, — и она оказалась на редкость очаровательным, милым существом. ...Прежде всего она оказалась исключительно голосистой. Стоило замешкаться с кормеж­кой или не приласкать ее, когда она требовала внимания, и Сара призыва­ла вас к повиновению во всю мочь своих легких. Главной радостью в ее жизни была возможность обниматься и быть обнятой».

Сара прожила с Дарреллами несколько недель, а потом начались зим­ние дожди. Настало время подумать о возвращении в далекий Буэнос-Ай­рес со всеми собранными зверями. Но в это время в Асунсьоне, столице Парагвая, произошла революция. Удача отвернулась от Джеральда. Ему посоветовали покинуть страну при первой же возможности. Единственный доступным средством передвижения был легкий самолет — а это означало, что пойманных животных придется оставить. Эти известия погрузили Джеральда в черную депрессию. Ничего не оставалось, кроме как открыть дверцы клеток и вьтустить животных на волю. Но сказать так легче, чем сделать. Многие животные не желали уходить. Джеральд уносил зверей за пределы лагеря, но они возвращались, их носы торчали из-за деревьев. Они сидели и ждали очередной кормежки. Джеральд выбрал нескольких животных, которые могли поместиться в крохотном самолете (в том числе и Сару Хагерзак), и вернулся в Буэнос-Айрес.

Во время краткого перерыва в военных действиях самолет благополуч­но вывез Дарреллов из Асунсьона. Они были в безопасности, но финансо­вое состояние экспедиции оказалось плачевным. Экспедиция обошлась Джеральду в три тысячи фунтов, он потратил все, что заработал на «Пере­груженном ковчеге». Поимка нескольких животных в последние дни пре­бывания в Аргентине не могла компенсировать потерю тех экземпляров, которые ему удалось поймать в Парагвае.

Вскоре пришла пора покидать Южную Америку. Животных погрузили на палубу корабля «Звезда Парагвая» и тщательно привязали клетки, что­бы атлантические штормы не сдвинули их с места. В салоне друзья распро­щались с Дарреллами, и утром корабль отплыл в Англию. «Мы махали и кивали на прощанье, а затем, когда провожающие почти исчезли в темно­те, раздался самый печальный звук на свете — низкий мрачный рев паро­ходной сирены, прощальный привет уходящего в море судна». Джеки было особенно грустно. Она полюбила Аргентину и не хотела покидать новых друзей.

Но питомцы требовали постоянного ухода, так что времени на печаль не оставалось. С первыми лучами солнца Дарреллы выпивали по чашке чая и отправлялись чистить клетки, мыть горшки и миски на палубе. Хорошо еще, что плавание проходило в тропических водах, так что птицы не про­стужались. Сару Хагерзак трижды в день прогуливали по палубе, и так про­должалось до тех пор, пока корабль не вошел в более северные широты.

Но не все было так плохо. В отличие от судна, доставившего Дарреллов в Южную Америку, «Звезда Парагвая» была настоящим лайнером. Зверо­ловам предоставили отличную каюту, пища была превосходной, напитки лились рекой, а сервис был на высоте. Дарреллы подружились с пассажи­рами и командой и стали постоянными участниками всех вечеринок и гуля­нок, которые заканчивались с рассветом. На костюмированном балу Дже­ральд и Джеки нарядились парагвайцами и получили первый приз. Единст­венным человеком, кому пребывание на борту шумной семейки с необычным багажом удовольствия не доставило, был капитан, который вечно ворчал по поводу грязи и из-за того, что животные постоянно отвле­кали команду.

В июле «Звезда Парагвая» вошла в Лондонский порт. Зверей на этот раз было немного, поэтому их удалось быстро пристроить по зоопаркам. Пейтонский зоопарк приобрел большую часть птиц и животных, в том чис­ле и любимицу всего корабля Сару Хагерзак. «Расставаться со всеми этими симпатягами было очень тяжело, — вспоминала Джеки и добавляла: — Я начала понимать, что чувствовал Даррелл, возвращаясь из своих путе­шествий, и почему он так мечтал когда-нибудь создать собственный зоо­парк. Ему не хотелось расставаться с животными, привезенными из экспе­диций».

Из бескрайней пампы и беспредельных просторов Атлантики Дарреллы вернулись в крохотную комнатку в борнмутском доме Маргарет. Джеральд с головой ушел в литературную деятельность, пытаясь заложить основы финансового благополучия, которое позволило бы ему в один прекрасный день стать хозяином собственного зоопарка. Вторая его книга, «Три билета до Эдвенчер», вышла в свет весной, и теперь Джеральд читал рецензии. Тон рецензий был благожелательным. Критики хвалили обаяние, скром­ность и чувство юмора автора, его мастерство рассказчика и любовь к тем удивительным созданиям, которых он ловил.

Но одна рецензия выбивалась из общего ряда. Джордж Кэнсдейл, ди­ректор Лондонского зоопарка, застреливший Чамли два года назад, напе­чатал статью в «Дейли телеграф». Кэнсдейл всегда недолюбливал Джераль­да, а некролог по погибшему Чамли в «Перегруженном ковчеге» перепол­нил чашу его терпения. Кэнсдейл получил возможность отомстить и не пожалел яда, чтобы выставить Джеральда чистейшей воды любителем и невеждой. Он признавал, что Джеральд пишет «заразительно», но его экс­педиции — это не что иное, как «невинные заграничные поездки». «Если бы они жили так, как описывает Даррелл, — писал Кэнсдейл, — то вряд ли сумели вернуться домой живыми». Он утверждал, что книга писалась в спешке и что ее следовало бы еще отшлифовать. Грамматика хромает, стиль оставляет желать лучшего, информации слишком мало, а анекдотов чересчур много. Настоящий натуралист должен был бы больше внимания уделить ловле зверей, коллекционированию и естественной истории.

Эта рецензия омрачила возвращение домой, но худшее было еще впере­ди. В отсутствие Джеральда издательство «Харт-Дэвис» решило опублико­вать «Гончих Бафута» осенью, не дожидаясь будущей весны. Это означало, что у Джеральда в 1954 году выходили две книги, а на 1955-й не остава­лось ни одной. С неохотой он приступил к работе над своей четвертой кни­гой «Под пологом пьяного леса», где собирался рассказать об экспедиции в Аргентину и Парагвай. Порой лень так одолевала его, что Джеки и Софи приходилось буквально подталкивать его к письменному столу.

Ситуация еще более осложнилась, когда, едва закончив четвертую кни­гу о путешествии в Аргентину, Джеральд приступил к пятой, поскольку финансовое его положение после очередной экспедиции пошатнулось весь­ма серьезно. «Новый Ной» стал сборником рассказов для детей о путешест­виях в Камерун, Гвиану и Парагвай. «По какой-то причине Даррелл не за­хотел заканчивать эту книгу, — писала Джеки. — Доведенные до отчая­ния, мы с Софи сами написали заключительную главу, что вдохновило его на то, чтобы полностью переписать ее и довести книгу до конца». «Почему вы, две старые карги, не понимаете, что я не машина? — жаловался Дже­ральд. — Я не могу без конца барабанить по клавишам. Мне нужно вдох­новение».

Джеки предложила мужу воспользоваться системой его брата, Ларри, который просыпался в половине пятого, чтобы несколько часов порабо­тать, а остальную часть дня посвящал другим занятиям. Джеральд резко возразил: «Разница между нами заключается в том, что он любит писать, а я нет. Для меня литература — это способ заработать деньги, чтобы иметь возможность работать с животными, и ничего больше. Я не могу называть­ся серьезным писателем, скорее я журналист, которому посчастливилось продать то, что он сочинил».

Однако книги Джеральда продавались очень неплохо. Продажа «Трех билетов до Эдвенчер» шла полным ходом. 15 октября в свет вышли «Гончие Бафута». Шотландская газета купила права на сериализацию новой книги, а спустя какое-то время на Би-би-си подготовили четырнадцать радиопере­дач. В канун Нового года был выпущен радиоспектакль «Король и конга». «Гончие Бафута» стали Книгой Месяца, продажи шли великолепно, и изда­тельство «Харт-Дэвис» устроило в честь Джеральда обед в «Савое».

Джеральд был польщен, хотя и несколько смущен своим литературным успехом. Он был весьма скромного мнения о своих писательских способно­стях, особенно в сравнении с талантом старшего брата, которого он считал «настоящим» писателем, хотя ему и не удавалось жить на свои гонорары. Сам же Джеральд рассматривал свою литературную деятельность только как средство получения денег для продолжения карьеры зоолога. Но он глубоко заблуждался. С первых же трех книг стало ясно, что он обладает в высшей степени оригинальным талантом и врожденным даром рассказчи­ка. Его язык был гибким, образным и богатым, наблюдательность натура­листа сочеталась в нем с чувствительностью и эстетизмом поэта. Прирож­денный рассказчик, он обладал умением слушать и слышать, подмечать все абсурдное и эксцентричное. Великолепное чувство юмора, любовь к жиз­ни, к людям и животным обогащали его книги. Талант Даррелла вьшел его в первые ряды писателей, пишущих о природе. Он стал одним из лучших английских писателей-юмористов, а его поэтическим описаниям природы могли позавидовать многие. Даже «Поэтри ревью» оценивала его книги за «внутреннюю поэзию, ощущаемую в мастерских описаниях пейзажей и животных, которую вполне можно сравнить с творчеством старшего брата Джеральда, Лоуренса».

Сам же Джеральд по-прежнему не мог оценить своих творений по дос­тоинству. «Единственное, что меня беспокоит, — писал он Ларри, — это насколько долго британская публика будет продолжать читать мой бред, пока он ей не наскучит. В «Харт-Дэвис» считают, что мне надо бы заняться чем-нибудь другим». В конце концов он написал книгу коротких рассказов для детей, но в «Харт-Дэвис» ее сочли слишком «изысканной».

13 ноября 1954 года Джеральд выступил с лекцией в Королевском кон­цертном зале в Лондоне. Идея его напугала, поскольку он никогда не вы­ступал публично. Порой он чувствовал себя буквально больным. Только перспектива отличной рекламы вынудила Джеральда согласиться.

Лекция Даррелла рекламировалась повсюду. На плакатах красовались надписи: «Танцующие обезьяны... Волосатые лягушки... ДЖЕРАЛЬД ДАРРЕЛЛ!» Все билеты были проданы. На Джеральда надели хрустящую белую рубашку, респектабельный галстук и втиснули его в отлично выглаженный темный костюм. В концертный зал он ехал, как к месту казни. Но стоило ему выйти на сцену, как он преобразился. Из невротика, буквально пара­лизованного ужасом, он превратился в блестящего оратора, веселого и умеющего общаться с аудиторией, завораживающего слушателей своим бархатным баритоном и сценическим обаянием.

«Большинство людей, — начал он, — считает, что ловля зверей означа­ет месяцы, проведенные в тропическом раю, бесконечный отдых в шезлон­ге со стаканом виски в руке, а вся работа ложится на плечи местного насе­ления. Чтобы дать вам представление о подлинной жизни зверолова, я ре­шил рассказать вам о типичной экспедиции». Джеральд говорил о случаях из собственного опыта, о мучениях, сюрпризах, комедиях (но только не о трагедиях!). Он оказался одаренным художником и, говоря об очередном звере, быстро набрасывал мелками на большом листе бумаги, прикреплен­ном к стене, его портрет. В своей лекции Джеральд использовал фрагмен­ты из снятого во время последнего путешествия фильма — в частности сце­ну поимки гигантской анаконды. Из-за революции в Парагвае, объяснил он своим слушателям, им пришлось провести все съемки, запланирован­ные на два месяца, за четыре дня, но он выразил надежду на то, что слуша­тели простят его.

Затем Джеральд перешел к самой интересной части своей лекции. «Те­перь я хотел бы представить вам двух представительниц противоположного пола, — заявил он. — Получил я их разными способами. Одну мне удалось поймать на равнине Чако, а на второй я женился. Леди и джентльмены — моя ЖЕНА... и... САРА ХАГЕРЗАК!» Появление Джеки было встречено ап­лодисментами, а когда на сцене появилась Сара, публика пришла в полный восторг. Радость публики передалась муравьедихе, и она выступила с бле­ском. «Лекция прошла с огромным успехом, — вспоминала Джеки. — Но истинной героиней вечера оказалась Сара Хагерзак. Она была в полном восторге от реакции публики и так возбудилась, что никак не хотела воз­вращаться в свою клетку».

«Гончие Бафута» вышли в Англии и в Америке в 1954 году. Позднее эта книга была переведена на большинство европейских языков, а также опуб­ликована в Южной Америке. Рецензии были замечательными, продажи также превосходили самые смелые ожидания. В Британии «Гончих» вклю­чили в двадцатку рождественских книг, причем соседями Джеральда стали Агата Кристи, Пол Гэллико и Колетт. Первый тираж в 10 тысяч экземпля­ров был распродан в мгновение ока, затем прошла первая допечатка, за ней вторая. Эта книга печатается постоянно, вы всегда можете найти ее в продаже. Она была переведена более чем на двадцать пять языков. Выдаю­щийся швейцарский психолог Карл Юнг никогда не расставался с экземп­ляром «Гончих Бафута». Джеральд стал получать письма со всех концов света, особенно часто ему писали дети, в том числе и из стран, относящих­ся к коммунистическому блоку. Все эти письма были пронизаны искренней любовью к природе.

«Дорогой Джеральд Даррелл. Как поживаете? — писал один мальчик на ломаном английском. — Меня зовут Алеша. Я живу в России. Я читал много ваших книг. Я очень люблю вашу книгу «Гончие Бафута». Я очень-очень хочу иметь волосатую лягушку. Я очень очень прошу прислать мне волосатую лягушку. И, дорогой Джеральд, напишите мне письмо. Пожа­луйста. До свидания. Алеша».

Письмо от пятнадцатилетней болгарки Елены написано более грамот­но. «Вы очень популярны среди нашей молодежи, — писала она. — Боль­ше всего мне нравятся «Три билета до Эдвенчер» и «Под пологом пьяного леса». Я очень люблю зверей и страшно жалею, что в моем доме слишком мало места даже для домашних животных. Но у меня есть губка. Ее зовут Клавдий. Он живет в банке и питается только морской солью. У него есть четыре / пять детей. Губка, бедная губка...»

Критики встретили книгу Даррелла с огромным энтузиазмом, причем в этом английские критики не отличались от своих американских коллег. Все соглашались с тем, что «Гончие Бафута» — лучшая книга Джеральда. Это лучшая книга об Африке, лучшая книга о животных, лучшая книга о путешествиях, лучшая книга обо всем на свете. «Книги редко доставляют мне такое наслаждение, — писал романист Джеймс Хэнли. — Обаяние, юмор, острая наблюдательность делают автора «настоящим фавном, мох­натым созданием, обладающим исключительным обаянием». И еще в книге был Фон.

Этот африканский пьяница — источник постоянных хлопот для поли­тически корректных африканских националистов будущего — проходит через всю книгу, как чернокожий Фальстаф. «Любитель джина король Ба­фута — это замечательный персонаж», — писал критик из журнала «Тайм энд Тайд», а другой журналист замечал: «Я рад, что в нем сошлись воедино Агамемнон и сэр Тикеджи Рао III и что нашелся поэт, который обеспечил ему бессмертие». Нью-йоркская газета «Сатердей ревью оф литератче» под­хватывает: «Мистер Даррелл, способный выпить не меньше любого частно­го детектива, присоединился к Фону в его поистине лукулловых трапезах, способных вызвать глубочайшее уважение. Во время этих алкогольных возлияний мистер Даррелл сумел запомнить и воспроизвести самые заме­чательные беседы и глубоко проникнуть в душу африканского короля. Глу­бина и достоверность изображения делают образ Фона интересным, проти­воречивым и трогательным».

Но не все было так безоблачно. В мире появился интерес к проблеме отношений животных и зоопарков, колонии и метрополий. Некоторые критики были удивлены тем, что в своей книге Даррелл не коснулся ни од­ного из этих вопросов. «Он пытается обойтись без объяснений, — писал критик из «Спектейтора». — Он не выносит моральных суждений. Он пол­ностью сосредоточен на частностях». Более того, у него «нет рекомендаций относительно будущего Черного континента», он убежден, что «чем меньше животное, тем ему будет лучше в зоопарке». Дэвид Эттенборо отмечал, что в книге полностью отсутствуют проблемы и трагедии, неизбежные в любой звероловской экспедиции. Из Америки пришло сообщение о том, что книга не понравится «любящим тетушкам Эммам». В своей книге Джеральд не смог обойтись без описаний туалетных привычек своих питомцев, а также смело обсуждал вопросы сексуального поведения обезьян. «И разумеется, мы не можем одобрить пьянство. А о нем говорится на каждой второй стра­нице».

К этому моменту Джеральд уже понял, что превратился в обществен­ное достояние. Он решил, что настало время изменить свою жизнь и пред­стать перед миром в более приемлемой форме. Смущенный тем, что газеты называют его «ученым», он укрепил свои образовательные позиции для об­ложек книг и критических статей. Теперь он утверждал, что получил обра­зование во Франции, Швейцарии, Италии, Греции и Англии до войны, а во время войны занимался исследованиями в области сельского хозяйства и экологии.

Имея за плечами три опубликованных бестселлера и два в запасе («Под пологом пьяного леса» и «Новый Ной»), Джеральд добился признания и из­вестности. Известность его была так велика, что Лоуренс писал Генри Миллеру, что Джеральд стал «более знаменитым писателем, чем все мы, вместе взятые», хотя он по-прежнему остается «совершенно не испорчен­ным своей славой и точно таким же, как раньше». Впервые заветная мечта Джеральда иметь собственный зоопарк начала приобретать реальные очер­тания, хотя позволить себе настоящий большой зоопарк он никак не мог. Чем серьезнее он задумывался над реализацией своей мечты, тем сильнее беспокоились друзья и члены семьи. «Но зачем тебе нужен зоопарк? — спрашивали они. — Почему не кондитерская фабрика, не сад, не ферма — словом, почему бы тебе не купить что-нибудь безопасное и респектабель­ное?»

«Во-первых, — позднее писал Джеральд, — я никогда не хотел быть респектабельным. Во-вторых, я не думаю, что желание иметь собственный зоопарк является чересчур эксцентричным. Для меня это совершенно есте­ственно. Я всегда интересовался теми, кто живет на этой планете рядом со мной, и всегда хотел жить по соседству с ними, чтобы иметь возможность наблюдать и учиться у них. А что может быть лучше для такой цели, как не собственный зоопарк?»

Теперь мечта Джеральда стала выходить за обычные пределы. Он стал буквально одержим этой идеей, которая была заложена в него генетиче­ски. Он инстинктивно понял собственное предназначение. Его не волнова­ло, сочтут ли его эксцентричным или нет. Еще меньше беспокоил его тита­нический труд. «В те счастливые дни, — вспоминал он, — я не представ­лял, сколько денег и тяжелого труда потребуется для того, чтобы воплотить мою мечту в реальность».

Но где, когда и как это сделать? Обдумывая свой проект, Джеральд ре­шился обратиться за советом к троим выдающимся натуралистам стра­ны — к биологу Джулиану Хаксли, генеральному директору ЮНЕСКО Пи­теру Скотту, основателю Фонда в Слимбридже, и Джеймсу Фишеру, из­вестному британскому орнитологу и лектору по вопросам естественной истории. Джеральд также посетил Жана Делакура, «самого невероятного орнитолога в мире», который собрал замечательную коллекцию птиц во Франции. «Жан дал мне множество полезных советов, — писал Дже­ральд. — Советы человека, обладающего таким огромным опытом, оказа­лись для меня бесценными». В конце беседы Джеральд спросил у великого ученого, есть ли надежда для этого мира. Делакур на мгновение задумался, а потом ответил: «Да. Надежда есть — если мы признаем каннибализм».

24 октября 1954 года, через несколько дней после выхода «Гончих Ба­фута», Джеральд писал Лоуренсу о своем замысле:

«Я хочу рассказать тебе о моей идее, в исполнении которой мне понадо­бится твоя помощь и поддержка. Полагаю, что сейчас я вполне могу попы­таться сделать то, о чем мечтал долгие годы. Не сомневаюсь, что мои пла­ны покажутся тебе безумными и пустыми. Я хочу создать фонд или орга­низацию со штаб-квартирой где-нибудь в Вест-Индии, чтобы разводить в неволе тех животных, которые находятся на грани исчезновения и которые не смогут сохраниться без помощи человека. Я всегда считал, что это слишком смелая мечта, чтобы ее можно было воплотить в жизнь, но, встретившись с Джоном Хаксли (написавшим мне очень милое письмо по поводу «Ковчега»), я изложил ему свои соображения, и он согласился с тем, что это замечательная и очень нужная идея. Но, как он справедливо заметил, даже если все зоологи мира поддержат меня, лишь немногие смо­гут поддержать меня финансово. Я пишу тебе, чтобы спросить, не знаешь ли ты какого-нибудь богатого человека?.. Я могу предоставить ряд реко­мендаций от известных ученых, в том числе от двух знаменитостей. К со­жалению, в наше время известность в научном мире не приносит налич­ных».

Если бы ему удалось найти трех-четырех жертвователей и собрать де­сять тысяч фунтов, Джеральд мог бы создать собственный зоопарк. Дже­ральд рассчитывал на помощь со стороны знакомых Лоуренса, среди кото­рых были такие известные люди, как Фрейя Старк, писательница и путе­шественница, Осберт Ланкастер, Игорь Стравинский и многие другие. Бухгалтеры Джеральда уже работали над созданием будущего Фонда. Сле­дующим шагом должны были стать большие деньги и известные имена.

14 декабря Джеральд пишет Лоуренсу о Лесли. В марте 1952 года он наконец-то женился на своей разведенной подружке Дорис Холл — «гром­коголосой, добросердечной хохотушке Дорис». Ей было сорок шесть лет, на одиннадцать лет больше, чем мужу. Молодожены уехали в Кению, где Лес­ли стал управлять фермой (в брачном свидетельстве его профессия значи­лась как «механик по сельскохозяйственным машинам»). Джеральд наде­ялся, что брату наконец удастся осесть и заняться чем-нибудь серьезным. Первые сообщения из Африки обнадеживали. «Из его писем ясно, что он полностью доволен, — пишет Джеральд Лоуренсу. — Ему нравится его ра­бота и образ жизни. Полагаю, это то, что ему нужно».

Собственная жизнь Лоуренса была довольно напряженной и беспоря­дочной. В начале 1953 года ему пришлось выбирать между назначением в Россию или в Турцию. Он предпочел уйти в отставку и поселиться на Ки­пре, чтобы глубже проанализировать свои греческие и средиземноморские корни и обрести новое вдохновение. Он работал над завершением романа «Жюстина», первым томом знаменитого «Александрийского квартета», принесшего ему славу и деньги. Он жил в маленькой деревушке Беллапаис в нескольких милях от Кирении, где купил домик, прилепившийся к хол­му, на котором возвышались руины средневекового аббатства, утопавшие в апельсиновых и лимонных деревьях. Темноглазая дочка Лоуренса, Сафо, жила с ним. Туда же переехала и мама, ставшая домоправительницей и си­делкой для жены Ларри, Евы, страдавшей серьезным нервным заболева­нием.

Кипр в то время переживал сложный момент в своей истории. Гре­ки-киприоты восстали против британского правления и от протестов и за­бастовок перешли к открытому сопротивлению и вооруженной борьбе за присоединение к Греции. Положение Лоуренса было сложным. Он снова вопреки своему желанию, оказался вовлеченным в политическую борьбу. Он знал греческий язык и понимал психологию греков, поэтому его назна­чили руководителем информационной службы при британском консульст­ве в Никозии, из-за чего киприоты стали считать его английским шпионом.

К тому же стало ясно, что брак Лоуренса и Евы уже не спасти. Их со­вместная жизнь приносила обоим лишь страдания и боль. Осложняли по­ложение Лоуренса и многочисленные гости и посетители. В начале 1955 года на Кипр на два месяца приехали Джеральд с Джеки. «Зная пристра­стие Джеральда к киносъемкам, — вспоминала Джеки, — Ларри предло­жил ему познакомиться с островом и снять о нем фильм. Джерри не при­шлось уговаривать покинуть «Остров пудингов», и очень скоро мне снова пришлось собирать всевозможное оборудование».

Была и еще одна причина, чтобы отправиться на Кипр. Как и его брат, Джеральд никогда не чувствовал себя чистокровным англичанином. Он без труда подхватывался и мог жить где угодно. В его памяти были живы кар­тины счастливого детства, проведенного на греческом острове, он надеял­ся — хотя Кипр мало напоминал Корфу — обрести нечто подобное и во взрослой жизни. Более того, он думал, что, может быть, на Кипре ему уда­стся найти место для своего зоопарка — зоопарк мечты на острове мечты. В конце 1954 года по просьбе брата Джеральд написал статью для «Сайп­рус ревью», правительственной газеты, которую редактировал Лоуренс, в которой писал и о зоопарках: «Я глубоко удивлен тем, что никто до сих пор не создал зоопарка на Кипре... Преимущества этого острова очевидны, и основным является климат. Удивительно, насколько снижает расходы на содержание зоопарка теплый климат. Он позволяет содержать самых уди­вительных, редких и деликатных животных. В таком зоопарке их вполне можно было бы разводить».

Джеральд и Джеки прибыли на Кипр 31 марта 1955 года. Джеральд вновь увидел Средиземное море после того, как покинул Корфу еще до войны. «Мой младший и чрезвычайно удачливый брат приехал утром, — писал Лоуренс Фрейе Старк. — Он собирается пробыть здесь два месяца, чтобы закончить книгу и снять два цветных фильма для телевидения. Он просто кипит энергией и энтузиазмом». Среди знаменитостей, гостивших У Лоуренса, был писатель и эллинофил Патрик Ли Фермор с женой. Они на пару дней пересеклись с Джеральдом. «Было очень приятно и удиви­тельно видеть, как похожи братья друг на друга, — вспоминал Ли Фер­мор. — Они были совершенно одинаковы по внешности, голосу, смеху, юмору и одинаково любили жизнь».

Но ожидания Джеральда не оправдались. Лоуренс устроил небольшую вечеринку, чтобы познакомить брата и невестку с кипрским обществом. А ночью в городе произошло несколько взрывов, в том числе и на местной радиостанции. Началась террористическая борьба киприотов против анг­лийского правления. Лоуренс выскочил из дома с криком: «Мои записи!» Джеральд бросился за ним. «Подожди! — кричал он. — Если ты собираешь­ся совершить величайшую глупость в своей жизни, я не отпущу тебя одно­го. Куда бы я ни отправился, везде происходят революции!»

С планами съемок фильма о Кипре пришлось распроститься. Джеральд и Джеки остались в Беллапаисе и стали снимать фильм о важности водо­снабжения для кипрских деревень — довольно странный выбор темы для такого человека, как Джеральд. Ему удалось быстро вспомнить греческий, что облегчило общение с местными жителями. Его по-дружески принимали в самых враждебно настроенных регионах острова. Но на острове, разди­раемом гражданской войной, нет места для зоопарков, а в раздираемой скандалами семье нет места для брата. Когда стало ясно, что с телевизион­ными планами придется проститься, Джеральд и Джеки покинули Кипр и предоставили Лоуренсу и Еве самим разбираться в своих проблемах.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   37


База данных защищена авторским правом ©biolobo.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница