Первая. «Парень сумасшедший таскает в карманах улиток!»


ИСТОРИЯ ЛЮБВИ: ПРЕЛЮДИЯ 1977-1978



страница28/37
Дата24.10.2018
Размер9,2 Mb.
Просмотров270
Скачиваний0
ТипКнига
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   37

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
ИСТОРИЯ ЛЮБВИ: ПРЕЛЮДИЯ 1977-1978
Джеральд Даррелл всегда считал себя счастливчиком. Конечно, в его жизни случались и падения и трагедии. Особенно богатыми на них выда­лись последние несколько лет. Но он всегда поднимался, причем не все­гда только благодаря собственным усилиям. Друзья и коллеги называли эти чудеса «удачей Даррелла». Эта удача никогда не проявлялась столь впе­чатляюще, как во время поездки Джеральда в Северную Америку весной 1977 года. Целая цепь событий полностью изменила его жизнь.

В конце апреля и начале мая Джеральд колесил по Америке, по его собственному выражению, «со шляпой в протянутой руке». Это занятие ему не нравилось, но только он мог собрать средства для Фонда. К тому же, он мог выступать перед публикой. «Вымирание животных — это само­убийство: Даррелл» — кричали газетные заголовки. «Вымирание живот­ных имеет кумулятивный эффект — в конце концов вымрем и мы с вами. Мы совершаем самоубийство, это совершенно ясно... Человек — это мыс­лящее насекомое, возомнившее себя богом. Это очень опасно. Человек так относится к окружающему его миру, что очень скоро вокруг него вообще ничего не останется».

Из Айкена в Южной Каролине Джеральд направился в Университет Дьюка в Дурхеме, штат Северная Каролина. Этот университет славился богатейшей коллекцией мадагаскарских лемуров. Университетским уче­ным удалось добиться больших успехов в разведении лемуров в неволе. Еще до отъезда в Америку Джеральд слышал, что у коллекции Дьюка воз­никли серьезные финансовые затруднения, и хотел предложить забрать пару видов в Джерсийский зоопарк. Он вылетел в Дарем, где его встречала Марго Рокфеллер. Дочь Марго, Кэролайн, работала в Университете Дью­ка. Она встретила Джеральда и устроила ему экскурсию по лемурьей кол­лекции. «Целых три часа я провел в столь милой моему сердцу обстанов­ке, — вспоминал Джеральд. — Я переходил от клетки к клетке и любовался великолепными животными». За обедом речь шла только о лемурах. Не прекратился разговор и вечером. К моменту возвращения в мотель Дже­ральд и Марго были совершенно обессилены. Но отдохнуть как следует им не удалось. Профессура университета устроила в их честь торжественный ужин. Снова говорили о лемурах. Снова твердили сложные, непонятные слова. Джеральд вспоминал:

«Вооружившись бутылкой виски, мы пытались проникнуться духом ве­черинки. К счастью, все уже довольно прилично выпили. Профессора при­шли со своими женами, и те не уступали им в сложности речи. Я в отчая­нии озирался по сторонам, разыскивая уголок или трещину, куда можно было бы забиться. И тут мой взгляд упал на молодую женщину, сидевшую на каком-то странном сооружении, которое с большой натяжкой можно было бы назвать пуфом. В руке она держала бокал и была невероятно кра­сива. Я сразу же заметил, что у нее нет обручального кольца. Тогда я огля­делся в поисках мускулистого молодого человека, излучающего ощущение счастливого собственника, но никого не увидел. Больше всего в Америке мне нравится то, что можно представляться незнакомцам и не повергать их подобным поступком в ужас. Итак, я направился к девушке.

— Привет, — сказал я. — Я Джеральд Даррелл.

— Я знаю, — ответила она. — Меня зовут Ли Макджордж».


Очаровательную двадцатисемилетнюю девушку из Мемфиса, штат Тен­несси, звали Ли Макджордж. Она закончила зоологический факультет и два года провела на Мадагаскаре, изучая экологию и социальное поведение лемуров, а также звуковое общение малагасийских млекопитающих и птиц. Вернувшись в университет, она стала работать на зоологическом фа­культете, а в свободное время обрабатывала полученные на Мадагаскаре результаты и писала докторскую диссертацию. На Мадагаскаре Ли жила в Форт-Дофине. В местной библиотеке она нашла несколько книг Дже­ральда Даррелла, в том числе и «Мою семью и других зверей». По ночам она читала эти книги при свете парафиновой лампы, а ее крохотный лету­чий мышонок, который еще не умел летать, ползал вокруг нее, скребя ког­тями по деревянному полу. Ли полюбила эти книги, но даже и думать не могла о том, что когда-нибудь сможет познакомиться с автором. Она была крайне изумлена, когда ее профессор позвонил ей и спросил, не хочет ли она прийти на ужин в честь Джеральда Даррелла.

Ли Макджордж никогда не встречалась с таким знаменитым челове­ком. «Он был совсем не похож на звезду, — вспоминала она. — Джеральд был одет довольно щеголевато. Он не надел строгий черный костюм, как большинство из присутствовавших. Он был весел и энергичен. Развеваю­щиеся белоснежные волосы и борода делали его похожим на актера. Он обладал абсолютным обаянием. С первого же взгляда становилось ясно, что перед вами особенный человек. В комнате было множество важных профессоров, но он отличался от всех: в нем была свежесть восприятия, он интересовался всем вокруг. И сразу же чувствовалось, что он — англичанин. Мне довелось дважды побывать в Англии. Впервые отправившись за границу, я направилась в Лондон. Оттуда я поехала на конференцию в Кембридж. Кембридж меня совершенно очаровал. Я была просто счастли­ва встретиться со знаменитым англичанином, который каким-то чудом очутился в Дарме, Северная Каролина, и захотел поговорить со мной. Я была простой студенткой, которой посчастливилось заниматься чем-то, что пересекалось с его работой».

Когда Ли заговорила, Джеральд уставился на нее в изумлении. «Если бы она сказала, что ее отец был индейским вождем, а мать марсианкой, я и то не был бы так удивлен, — вспоминал он впоследствии. — Общение живот­ных всегда занимало меня больше всего. Я уставился на нее. Да, она была удивительно красива, но красивая женщина, которая изучает поведение животных, для меня была почти что богиней!»

«То, что он уделил мне столько внимания, поразило меня, — вспомина­ла Ли. — Я была польщена. Никто еще не льстил мне таким образом. Я сразу же почувствовала, что Джерри считает меня привлекательной, и это мне льстило. Я хочу сказать, что внимание парней так не льстит. Но звездность Джеральда затмила мне глаза, чтобы отреагировать на его уха­живания. И к тому же в тот момент у меня был приятель, к которому я от­носилась очень серьезно».

Целых два часа пятидесятидвухлетний англичанин и двадцатисемилет­няя американка обсуждали вопросы общения животных и пытались сами воспроизвести все звуки. Когда все собрались в ресторан. Джеральд и Ли продолжили беседу в ее автомобиле, засыпанном собачьей шерстью и жел­тыми листьями. Машина Ли возглавила процессию, а за ней, «как погре­бальный кортеж, следовали автомобили профессоров и профессорских Ли и Джеральд так увлеклись беседой, что утратили чувство времени. В результате в ресторан они попали только к десяти часам, а профессора кружили за ними по городу, «как вальсирующие японские мыши». Дже­ральд и Ли разговаривали до двух часов ночи. На рассвете Ли отвезла Дар­релла в его мотель.

«На следующее утро, — вспоминал Джеральд, хотя сделать это было нелегко, — я проснулся и почувствовал, что малейшее движение отзывает­ся в моей голове чудовищной болью. Я лежал, не шевелясь, и думал о Ли. Может быть, я слишком много выпил и она показалась мне такой умной только в алкогольном бреду? Красива — да, но интеллигентна ли? Я позвонил доктору Элисон Джолли, возглавлявшей мадагаскарский проект в Университете Дьюка.

— Элисон, расскажи мне о девушке по имени Ли Макджордж, — попросил я.

— Она закончила Университет Дьюка, — сказала Элисон.

— А что ты о ней думаешь? — спросил я и, затаив дыхание, стал ждать

ответа.


— Это самая одаренная студентка, занимающаяся вопросами общения животных, какую мне только доводилось видеть, — честно призналась Элисон».
Не тратя времени на размышления, Джеральд тут же позвонил Ли. Он хотел просто поблагодарить ее за приятно проведенный вечер. Скоро он уезжает, так что увидеться им не удастся, но он обязательно вернется. Че­рез несколько дней он написал Ли письмо — первое из очень многих.
«Дорогая Ли.
Хочу еще раз извиниться. Но когда Вам стукнет столько, сколько мне сейчас, вы тоже будете вынуждены спешить, чтобы не опоздать. Вы были столь обольстительны, свежи и интеллигентны, что совершенно меня оча­ровали. Поэтому не могу ли я задать вам один вопрос. Если случится так, чтоо ваша любовная жизнь расклеится, не захотите ли вы совершить не­большую поездку в Европу? Если подобная мысль не кажется вам отврати­тельной, напишите или позвоните мне. Вы — одна из самых красивых и умных девушек, каких я встречал в последнее время. Вы тот человек, ко­торый мне нужен. Даже если забыть о наиболее очевидной причине, у меня столько работы и мне нужно совершить столько поездок, что мне про­сто необходима помощница».
Джеральд хотел произвести впечатление. Он не был ни молод, ни кра­сив, ни строен. Зато он вел экзотичную, романтическую жизнь и в полной мере наслаждался своей известностью. Джеральд написал Ли, что пробудет в Штатах еще несколько дней, а потом приедет снова в середине мая, ко­гда ему будут присуждать почетную степень.
«Затем я вернусь в свой зоопарк на Джерси, а оттуда поеду на юг Франции, где и пробуду до сентября. В начале сентября княгиня Монако Грейс прилетит на Джерси, чтобы открыть наш новый ветеринарный ком­плекс. В конце сентября я улечу на Маврикий, чтобы набраться солнышка в преддверии английской зимы. Хотелось бы мне быть молодым и краси­вым, чтобы Вы захотели разделить все эти радости со мной. А впрочем, не обращайте внимания. После Маврикия я надеюсь посетить Ассам, а потом Перу и Мадагаскар. Теперь Вы видите, что я не кривил душой, когда гово­рил, что очень занят.
Хотел бы оставаться вашим покорнейшим слугой,

Джерри.
P.S. К черту хорошие манеры — я нахожу вас чрезвычайно обольсти­тельной!»


Почетную степень Джеральду присудили в Йеле. Торжественная цере­мония состоялась 16 мая. Проснувшись в гостиничном номере в день цере­монии, Джеральд первым делом написал письмо своему заместителю, Джереми Маллинсону.
«Мой дражайший Джереми!
Сейчас пять утра. Сегодня мне предстоит получить почетную степень, и я почувствовал, что просто обязан тебе написать... Я полностью осознаю, что та степень, которую присвоят мне сегодня, принадлежит нам обоим. Мне никогда не добиться бы такого успеха без твоей помощи, твоей напря­женной работы и самоотверженности. Ты должен знать, что, когда я буду получать эту степень, я сделаю это и от твоего имени, потому что в этом есть и твоя немалая заслуга».

Перед церемонией все почетные доктора, в том числе бывший прези­дент США Джеральд Форд и знаменитый исполнитель блюзов Би Би Кинг, прошли торжественной процессией через студенческий кампус. Играл ор­кестр, со всех сторон процессию приветствовали студенты, их родители и друзья. «Мне доводилось видеть много процессий, но я еще никогда не при­нимал участия ни в одной из них, — вспоминал Джеральд. — Я никогда не понимал, насколько горячей является эта церемония, особенно, когда на улице больше восьмидесяти градусов, а на тебе академическая шапочка и черная мантия». Когда настала очередь Джеральда принимать почетную степень, весь факультет лесоводства и экологических исследований под­нялся, чтобы приветствовать его. Президент Йеля прочел приветственную речь:



«Одаренный писатель, чья остроумная и элегантная проза и раз­влекает нас, и позволяет совершить интереснейшую экскурсию в мир животных, вы открыли путь в мир природы миллионам своих чита­телей. Для серьезных ученых вы являетесь самоотверженным борцом за дело охраны окружающей среды и сохранение вымирающих видов животных. Вы проводите огромнейшую работу по разведению в нево­ле редких, находящихся под угрозой уничтожения животных. Ваши концепции одновременно и оригинальны, и впечатляющи. Отмечая ваш юмор, ваш острый ум и вашу готовность прийти на помощь на­шему миру, Йельский университет с гордостью присуждает вам сте­пень доктора гуманитарной литературы».
Во время этой поездки Джеральд больше не встречался с Ли. Но он не забыл ее. Перед ним встала неразрешимая проблема. Как толстому се­дому мужчине очаровать молодую, красивую девушку, которой он годится в отцы? Человеку, который так долго и успешно занимался ловлей млеко­питающих, подобная задача казалась по меньшей мере неразрешимой.

Однако она была не такой неразрешимой, как казалось. О науке и практике сексуальной привлекательности среди млекопитающих Джеральд знал абсолютно все. Он просто обязан был знать. На этом знании основы­валась его программа разведения диких животных в неволе. «Зоопарк — это сексуальный сумасшедший дом», — говорил он посетителям, показы­вая им свое детище. «Как мне удается заставить животных размножать­ся? — переспрашивал он журналиста. — Я брожу вокруг их клеток по но­чам и читаю им «Камасутру». «Внезапно я понял, — писал Джеральд, — что у меня есть козырная карта — мой зоопарк. Я решил заманить ее на Джерси, чтобы показать свой одинокий дом. Но как это сделать, чтобы не вызвать у нее подозрений? Мне пришла в голову блестящая идея, и я тут же ей позвонил».

В телефонном разговоре Джеральд предложил Ли поработать в Джер­сийском Фонде охраны дикой природы. У него были огромные планы, и ему нужна была ее помощь.

— Может быть, вы помните, — сказал он, — что я собираюсь заняться поведенческими исследованиями и звукозаписью?

Это было правдой. Все остальное нет.

— Пожилая женщина, член нашего Фонда, умерла, — продолжат Джеральд, — и по завещанию оставила нам крупную сумму. Этого, конеч­но, не хватит на постройку нового комплекса, но зато мы сможем начать исследования в этой области. Я был бы очень рад... Если бы вы могли приехать на Джерси и дать нам несколько советов... Эта мысль вас не очень пугает?

— Нет, — ответила Ли. — Мне бы очень хотелось приехать, но до кон­ца семестра это вряд ли получится.

23 мая Джеральд отправил Ли Макджордж официальное приглашение.

«Как я уже говорил Вам в телефонном разговоре, у нас появились не­которые средства, которыми я могу распоряжаться по собственному усмот­рению. Я был бы крайне признателен, если бы Вы позволили оплатить Ваш приезд на Джерси. Мне бы хотелось показать Вам наш зоопарк. Мы бы могли обсудить некоторые вопросы, в которых мы могли бы сотрудничать. Меня крайне заинтересовала Ваша теория общения животных. Если Вы решитесь приехать, я смогу познакомить Вас с чрезвычайно интерес­ным материалом относительно китов, а также птиц».

Джеральд добавлял, что Ли сможет пробыть на Джерси столько, сколь­ко захочет, но никак не меньше месяца. Он вышлет ей билет на самолет, а также возьмет на себя все ее расходы.

Ловушка была расставлена, но добыча попалась в нее еще очень не скоро.

Летом Джеральд был так занят, что у него не было времени писать Ли. Казалось, что она совсем исчезла с его горизонта. В конце концов, она бы­ла так далеко, а рядом находились очень привлекательные реальные жен­щины. Навестить Джеральда приехала его давняя аргентинская подруга, Мари Рене Родригес. Следом за ней появилась Вин Ноулз, с которой Дже­ральд познакомился в бытность ее продюсером радиопрограммы Би-би-си «Женский час». На Маврикии его сопровождала двадцатилетняя амери­канка Триш, одна из организаторов исторического концерта в Вудстоке, «симпатичная девушка, напоминающая Джеки Кеннеди, большая хохо­тушка». На Маврикий прилетели Джон Хартли и Марго. Они же последо­вали за Джеральдом в Грас, а потом в Венецию. В Венеции к ним присое­динилась подруга Марго, Вирджиния.

20 июня Джеральд написал Ли из Граса. В письме он описывал красо­ты южной Франции и выражал надежду, что когда-нибудь она сможет увидеть все это собственными глазами: «Я никогда не видел Францию столь прекрасной, как сейчас... Каждая живая изгородь — это цветочный гобе­лен... повсюду порхают бабочки самых разнообразных расцветок... Реки напоминают зеленый шелк... каждая деревушка, каждый домик утопают в розах... Вы уже поняли, что я люблю Францию. Мне бы хотелось, чтобы Вы могли увидеть это своими глазами».
Личная жизнь Джеральда летом 1977 года текла ни шатко ни валко. Ли была далеко, ее образ почти изгладился из его памяти. Триш отправили домой за курение и появление на торжественном обеде с губернатором Маврикия в брюках. Джеральд встречался со множеством очаровательных жительниц Джерси, но эти встречи были чисто случайными. В июле Дже­ральд отправился на старую ферму, которую он арендовал у Лоуренса, что­бы поговорить о ее приобретении. Сделка должна была быть заключена в октябре. И тогда в его жизнь вошла Александра.

Александра Мэйхью была дочерью англичанина и гречанки. На свет она появилась в Бомбее. Элегантная, стройная, темноволосая, независи­мая двадцатитрехлетняя студентка знала Джеральда с двенадцати лет. Ее мать каждый год навещала Дарреллов на Корфу и брала девочку с собой. Летом 1977 года Александра начала работать в зоологическом журнале в Лондоне. Тогда она и обратилась к Джеральду с просьбой дать ей рекомен­дацию.

«Я несколько лет жила в Афинах, — писала Александра, — и работала в греческом обществе охраны животных. Но тем летом у меня обнаружили камень в почках, поэтому мне пришлось вернуться в Европу и обратиться к специалистам. Я поселилась у своей бабушки в Танбридж-Уэллс. Дже­ральд написал мне и пригласил на Джерси, чтобы обсудить все вопросы, связанные с приемом на работу. Я приехала со своим приятелем, потом за­болела, и в конце концов осталась на Джерси на целую неделю. Джерри прозвал меня «паразиткой». Так он и обращался ко мне в письмах — «до­рогая паразитка», а заканчивал словами «твой любящий хозяин». Ему не нравился парень, с которым я приехала, скорее всего, потому, что он сам хотел занять его место. Когда я болела, он приносил мне завтрак в постель. Однажды он сказал: «Послушай, ты должна избавиться от этого ужасного человека. С ним ты попусту тратишь время. Ты должна выйти замуж за меня». Он говорил вполне серьезно. Я была молода и красива, мы оба лю­били Грецию и занимались зоологией. В то время он всего лишь раз встре­чался с Ли. И хотя он по-прежнему думал о ней, но не считал, что из этого получится что-то серьезное. Позже он признавался, что испытывал силь­ное физическое влечение всего к трем женщинам — ко мне, Ли и Джеки. Но между нами ничего не могло произойти. Как бы я ни любила и ни ува­жала его — он был очень необычным человеком, прекрасным рассказчи­ком, замечательным спутником, щедрым, веселым, несдержанным на язык, — но стать его женой я не могла. В то время Джеральд переживал тяжелый момент, но я не могла ему помочь».

Александра вернулась в Афины, а Джеральд занялся подготовкой по­ездки в Ассам. Он собирался ознакомиться с положением редкой карлико­вой свиньи и при возможности поймать несколько пар, чтобы попытаться развести этих животных на Джерси. Карликовую свинью «открыли снова» в предгорьях Гималаев, хотя считалось, что она давно вымерла из-за суже­ния среды естественного обитания. Индийские крестьяне регулярно выжи­гали леса, чтобы иметь возможность растить злаковые.

Для Джерсийского Фонда проблема карликовой свиньи была не из лег­ких. Нужно было решить ряд политических вопросов, провести перегово­ры с индийским правительством, причем на самом высоком уровне. В про­шлом году сэр Питер Скотт по поручению Джеральда обратился к пре­мьер-министру Индии, Индире Ганди, с просьбой выслать две-три пары карликовых свиней. Она ответила: «Это животное находится на грани ис­чезновения, но благодаря предпринятым нашим правительством мерам мы в состоянии предоставить вам несколько пар для разведения. Надеюсь, на Джерси им будет хорошо».

Дело продвигалось неплохо. Джеральд собирался посетить Ассам вес­ной 1977 года. Сопровождать его должен был Уильям Оливер, его научный помощник по Фонду. К сожалению, на Маврикии он подцепил какую-то странную болезнь, которая свалила его с ног. «Я чувствую себя так, словно мне 142 года, — говорил он. — А в туалете из меня выходит такое количе­ство крови, какому позавидовал бы сам Дракула». Хотя Уильям Оливер все равно собирался ехать в Ассам, чтобы проводить собственные исследова­ния карликовой свиньи, Джеральду пришлось отложить поездку до сле­дующей весны. Теперь нужно было решить, кто будет сопровождать его.

В октябре он вернулся в Америку, чтобы снова собирать средства для Фонда. Получив мягкий, но непреклонный отказ Александры, он оконча­тельно решил уговорить Ли. Но как это сделать? Во-первых, нужно с ней встретиться — предпочтительно в каком-нибудь престижном, впечатляю­щем месте. Ему предстояло читать лекцию в Вашингтоне. Джеральд решил пригласить Ли туда. Она приехала, хотя речи о том, чтобы оплатить ее пе­релет и проживание, уже не шло.

Ли никогда не слышала публичных выступлений Джеральда. Лекция в Вашингтоне совершенно очаровала ее. «Выступление было блестящим, — вспоминала она. — Он быстро набрасывал портреты животных, рассказы­вал о своих путешествиях, словно эти истории только что пришли ему в го­лову. Но это было не так. Он часто говорил: «Всегда нужно иметь наготове выигрышные истории». Он всегда читал стандартную лекцию, которая на­чиналась с его знакомства с миром животных. Затем он переходил к ловле зверей для зоопарков, потом к созданию собственного зоопарка и Фонда охраны дикой природы. Кульминацией лекции был рассказ о работе Джер­сийского Фонда и реклама Фонда американского. Самой сильной стороной его выступления было умение рассказывать анекдоты и рисовать наброски, которые заставляли слушателей смеяться. Будь он предельно серьезен, ему бы никогда не собрать таких сумм. Цифры и факты всегда были его сла­бым местом. Он не умел просить у людей деньги. Он вырос в те времена, когда разговор о деньгах считался вульгарным, поэтому его очень угнетала необходимость собирать пожертвования. Все социальные мероприятия обычно подготавливались Томом Лавджоем, или Джоди Лонгнекер, или еще кем-нибудь из американского отделения Фонда. Многие из этих людей были очень богаты и дружили с богатыми людьми. Джерри говорил: «На­правьте меня в нужном направлении, и я буду ужасно очарователен и мил, рассказывая о животных, о нашей работе и о наших ужасных проблемах. Вы станете моим последователем и неизбежно пожертвуете нам деньги». Но хотя он был основным сборщиком средств для Фонда, сам он редко жертвовал деньги».

За обедом в Вашингтоне Джеральд решил действовать очертя голову. В будущем году он собирается посетить Ассам. Может быть, Ли согласится сопровождать его? А до этого ей было бы полезно посмотреть его зоопарк на Джерси. Заронив семя в душу Ли, Джеральд вернулся на Джерси. Ли улетела в Дарем. Через несколько дней он написал ей.
«Дорогая обезьянка!
Было так приятно встретиться с тобой в Вашингтоне (но не поиметь тебя в Вашингтоне!) и увидеть, что ты так же прекрасна, какой я тебя за­помнил.

Относительно Ассама. Я бы хотел отправиться в марте/апреле, если, конечно, ничто не помешает и ты присоединишься ко мне. Это будет очень официальная поездка, а Ассам — одно из самых красивых мест на Земле. Уверен, что поездка тебе понравится, даже если не понравлюсь я.

С любовью,

твой Дж.».


Хотя расстояние делало Джеральда смелее и откровеннее, то же самое расстояние заставляло Ли отнестись к его предложениям более серьезно. Теперь, когда его обаяние более на нее не действовало, она начала обдумы­вать свои поступки более основательно. 26 ноября она написала откровен­ное и весьма логичное письмо, которое должно было расставить все по своим местам.
«Дорогой Джерри.
Посылаю тебе этикетку магнитофона, который я просила тебя купить. Прекрасная машина, правда? Если говорить о прекрасных машинах, то я не такова. Ты не сможешь нажать пару кнопок и получить от меня желае­мый результат. С другой стороны, я не могу принять твои предложения от­носительно планов моего будущего. Я не могу не потому, что не представ­ляю себе, чего хочу. Нет, речь идет о том, что я должна буду полностью из­менить свою жизнь. Поэтому хочу откровенно поговорить о нас с тобой.

Я прекрасно понимаю, что ты мне предлагаешь. Ты замечательный че­ловек, с которым мне всегда интересно. Мы с тобой очень похожи в хоро­шем, и совершенно разные в плохом — вот почему мы так подходим друг другу. А ты еще собираешься взять меня с собой в самые фантастические места нашей планеты, где мне всегда хотелось побывать. Поверь, твои предложения вскружили мне голову. Но все это происходит в самый под­ходящий момент в твоей жизни и в наиболее неподходящий момент в жиз­ни моей.

Именно сейчас я нашла человека, за которого собираюсь выйти замуж. Я не могу ожидать от него, чтобы он безропотно ждал меня в течение тех нескольких лет, пока я буду твоей подругой и любовницей. Он — его зовут Линкольн — имеет свои недостатки, и наша жизнь с ним будет не из самых легких. Он безумно любит своего ребенка и до сих пор помнит свою быв­шую жену. Но я люблю его, а он любит меня. Я не настолько глупа, чтобы считать, что эта любовь будет длиться вечно. Когда мы поживем вместе по­дольше, я пойму, стоит ли мне брать на себя такие обязательства.

Я пытаюсь объяснить тебе, что я не смогу поехать с тобой в Ассам по личным обстоятельствам. Но я по-прежнему обдумываю возможность быть твоей любовницей, подругой и интеллектуальным компаньоном в будущем.

Я глубоко уважаю тебя, Джерри. И с моей стороны было бы нечестно заставлять тебя ждать, пока я определюсь. Не жди. Делай то, что собирал­ся. Если мое место в твоей жизни займет другая женщина, значит, так тому и быть. Я буду сожалеть об этом, но порадуюсь за тебя.

Скорее всего, корень всех проблем в моем епископальном прошлом. (Я рассказывала тебе, что стала атеисткой, после того как учитель в нашей воскресной школе заявил, что животные в рай не попадут?)

Люблю тебя,

Ли».
Итак, леди оказалась не только разумной, но и весьма независимой. Она разбиралась не только в общении между животными, но и в человече­ских проблемах. Она не приняла предложения, но честно объяснила свое поведение. Игра еще только начиналась, но в ней уже были два игрока. Джеральд отнесся к отказу совершенно естественным для себя образом — он попросту не обратил на него внимания. В конце месяца он написал Ли новое письмо, словно между ними ничего не произошло.


«Дорогая обезьянка!
...Я сожалею, что тебе пришлось так долго приходить в себя после Ва­шингтона. Тебе придется еще дольше привыкать к Джерси в январе. Напо­минаю тебе, что будет холодно, хотя снега, скорее всего, и не будет. Возьми с собой теплую одежду, плащ и шляпу. Не забудь взять бикини, потому что мне хочется смотреть, как ты будешь загорать под моей кварцевой лампой.

Очень тебя люблю,

твой навсегда, Джерри».
На следующий день Джеральд пишет еще одно письмо, потому что за­был одну важную вещь.
«Я еще раз подумал о том, как ты будешь загорать под моей кварцевой лампой в своем бикини. По здравом размышлении я решил, что тебе будет лучше загорать под ней вообще без бикини.

С любовью,

искренне твой, Джерри».
Наступил новый, 1978 год. Ли получила свой магнитофон и собиралась прилететь на Джерси, чтобы проверить его на практике. Погода была пло­хой по обе стороны Атлантики. Аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке занесло снегом, самолеты не летали. Ли провела два дня в аэропорту, ночуя на ска­мейках и буквально голодая, потому что еда закончилась. Снег шел и по другую сторону Атлантики, но это не охладило пыла Джеральда. Джерси со всех сторон был окружен водой. Квартира Джеральда была в главном доме в зоопарке. Отсюда некуда бежать, и Ли не улететь.

Ли вспоминала:

«Джерри встретил меня в аэропорту с бутылкой шампанского в ведерке со льдом. Ехать до зоопарка было совсем недолго, но даже за это короткое время мы с ним успели почти прикончить бутылку. Я должна была провес­ти на Джерси месяц или около того. Для меня это было очень непростое время. Днем я ходила по зоопарку со своим магнитофоном, а по вечерам Джерри готовил изысканные блюда и мы ужинали при свечах. Иногда мы усаживались у камина в гостиной, пили вино и разговаривали, разговари­вали, разговаривали. Иногда приходили «ребята», и мы обсуждали вопро­сы охраны окружающей среды. Порой нас приглашали на ужин другие со­трудники зоопарка. Меня всячески развлекали. Возможно, я казалась этим людям будущей миссис Даррелл. Джерри тоже постоянно думал об этом. Еще до того как мы успели с ним что-то обсудить, он сказал уборщице: «Это девушка, на которой я собираюсь жениться». Его сексуальный инте­рес ко мне я почувствовала еще во время нашей первой встречи, но все же оставшийся в Штатах друг меня несколько сковывал. Он знал про Джер­ри, но не думаю, что относился к нему серьезно. Я была очарована ухажи­ванием Джерри, его юмором, щедростью — словом, всем. И я сдалась. Мне было очевидно, что Джерри хочет длительных отношений, физиче­ской любви, хочет, чтобы я разделила с ним его жизнь. Однажды вечером у камина он заговорил о моей работе в зоопарке на более постоянной основе.

— Ты хочешь, чтобы я здесь работала? — спросила я.

— Да, конечно.

— Ты полагаешь, что мой приятель тоже сможет найти здесь работу?

— Боюсь, что нет, — ответил он мрачно.

— Ты хочешь, чтобы я жила здесь с тобой?

— Я хотел бы и большего.

— Чего именно?

— Я хочу жениться на тебе.

— Ах так, — сказала я.

— Ты хочешь сказать, что ты подумаешь? — уточнил он.

— Да, я подумаю».

Это означало отказ, но Ли имела в виду именно то, что сказала. Она продолжала работать по-прежнему и постоянно думала над предложением Джеральда. С одобрения Даррелла она слетала в Париж, чтобы поговорить с доктором Элисон Джолли о приматах (в том числе и о Джерри). Потом Ли поехала в Кембридж, где встретилась с блестящим выпускником Уни­верситета Дьюка, Дэном Рубинштейном, впоследствии ставшим деканом в Принстоне. Она рассказала ему о Джерри. Реакция Рубинштейна была та­кой, что Ли вернулась на Джерси, приняв окончательное решение.

«Мне пришлось принять решение. Выйти замуж за Джерри означало отказаться от академической карьеры, о которой я всегда мечтала. Это было не трудно, совершенно не трудно. Я всю жизнь мечтала работать с животными и заниматься охраной окружающей среды. Выйдя замуж за Джерри, я смогу заняться именно тем, что меня всегда привлекало больше всего. В отличие от Джеки, зоопарк и все, что было с ним связано, означа­ло для меня целый мир, в котором мне всегда хотелось жить. Я могла реа­лизовать свою мечту и жить рядом с замечательным человеком. Я верну­лась на Джерси, пришла к Джерри и сказала: «Я подумала и считаю, что это прекрасная идея». А он ответил: «Что ж, значит, договорились».

«По природе я скромный человек, — вспоминал Джеральд позднее, — но в своей жизни я совершил уникальный поступок, которым горжусь и по сей день. Я единственный мужчина в мире, который женился ради своего зоопарка».

«Это действительно было очень странно, — вспоминала Ли, — если принять во внимание двадцать пять лет, разделявшие нас, не говоря уж об Атлантическом океане. У нас было столько общего, мы интересовались аб­солютно одним и тем же. Разница в возрасте никогда нас не беспокоила. Должна сказать, что Джеральд никогда не был закосневшим отставным ад­миралом. Его ум был настолько гибким, а интересы так разнообразны, что казалось, он никогда не повзрослеет, не то чтобы состарится. Он всегда был весел, энергичен, полон жизни и открыт всему новому. Хотя он всегда прислушивался к чужому мнению, но у него были собственные твердые убеждения. Разница культур его никогда не смущала. Джерри часто гово­рил, что по своему происхождению и благодаря своим многочисленным пу­тешествиям, он не считает себя принадлежащим какой-то одной культуре и одной национальности. Мне было легко войти в его мир».

Джеральд должен был вылетать в Калькутту 27 февраля, а оттуда от­правиться в Ассам на поиски карликовых свиней. Ли вернулась в Амери­ку — ей нужно было защитить докторскую диссертацию. Тогда Джеральд пригласил Александру Мэйхью, квалифицированного (и весьма красиво­го!) зоолога, занять ее место. Джеральд заверил Ли, что никаких романти­ческих намерений по отношению к Александре не имеет. Незадолго до отъ­езда Ли и Джеральд встретились с Александрой и ее матерью на прощаль­ном ужине в Лондоне. Подавали карри. Джеральд и мать Александры готовы были с удовольствием съесть даже самые острые блюда.

Джеральд искрение верил, что, как только обязательства приняты, обет верности уже принят. Накануне отъезда в Ассам он сочинил своеоб­разную декларацию верности, назвав ее «Брачный обет».


Дражайшая, любимейшая Ли,

Посылаю тебе это послание.

Оно перелетит леса, моря и горы.

Чтобы рассказать тебе о моей любви.

Чтобы рассказать, что моя любовь не угасает,

Что я собираюсь вести тебя к алтарю,

Что любовь моя будет только крепнуть.

Нет другого человека, кого бы я хотел обиять,

С кем я хотел бы ночью спать,

С кем я хотел бы путешествовать,

С кем я хотел бы разгадать загадки

И хитрые тайны природы.

Надеюсь, в будущем мне повезет

И я смогу услышать твой голос, твой смех, подобный флейте,

Увижу твое очаровательное лицо

На подушке рядом со мной в постели.

Увижу эти карие глаза.

Увижу это совершенное лицо,

Увижу волосы, подобные грозовым облакам...
Страх утратить любимую, продолжал Джеральд, заставляет его сердце сжиматься. Он боится остаться совсем один в этом холодном мире, лишен­ном ароматов, цвета, звуков. Но он крепится и верит в то, что сумеет за­воевать любовь Ли.
Она — это все для меня,

Она заставляет звезды сиять.

И теперь я могу сказать: «Господь, ты не завидуешь мне?

Ведь у меня теперь есть Ли!»

И откуда-то с высоты я услышу голос:

«Твой выбор я одобрил!»


Вместе со стихотворением в конверт была вложена записка: «УЕЗЖАЮ В АССАМ, СКОРО ВЕРНУСЬ». Записка была украшена сердечком, пронзен­ным стрелой, а внизу мелкими буквами Джеральд приписал: «Я люблю

тебя!»


Экспедиция в Ассам началась не самым благоприятным образом. После прощального ужина в Лондоне Джеральд и Ли расстались и разъехались в разные стороны. Практически сразу же Джеральд вспомнил, что оставил в ресторане свою сумку, где находились билеты на самолет, паспорт, меди­цинские сертификаты, кредитные карты, наличные и дорожные чеки — словом, все документы и средства экспедиции. Когда он вернулся в ресторан, сумка уже исчезла. Джеральд оказался на мели, а Александра с нетер­пением ожидала его в аэропорту Хитроу. Отлет пришлось отложить на не­делю.

Александра не вполне осознавала состояние духа своего спутника. Дже­ральд, к своему удивлению, безумно скучал по Ли. «Я был женат и развел­ся, — объяснял он впоследствии. — Когда жена оставила меня, я подумал: «Что ж, так тому и быть. Теперь я буду играть по своим правилам. Черт с ней! Больше у меня не будет ничего общего с женщинами, кроме посте­ли». Я полагал, что подобное высокомерие меня спасет. Но в результате мне стало очень больно. И в конце концов я встретил другую женщину и снова совершил ту же фатальную ошибку — я в нее влюбился. Влюбился без памяти. Мужчина моих лет безумно влюбился в женщину, которая по возрасту годится ему в правнучки!»

Даже во время подготовки к отъезду в Индию Джеральд не переставал думать о Ли, часто даже в ущерб экспедиции. Вот письмо, которое он на­писал ей из отеля.
«Дражайшая и любимейшая Макджордж!
Решил написать тебе, чтобы сказать, что я бесконечно тебя люблю и не могу дождаться твоего возвращения. Ты — самое прекрасное событие, слу­чившееся в моей жизни, не слишком богатой приятными событиями. Я до сих пор не могу поверить в то, что ты согласилась разделить мою жизнь. Мне кажется, я поймал радугу — меня переполняет священный трепет и радость.

Обещаю, что ты не пожалеешь о своем решении. Я изо всех сил буду стараться, чтобы в твоих восхитительных глазах не погас свет радости, а улыбка не сходила с твоих прелестных губок.

Твой преданный слуга,

Дж.».
Джеральд вернулся на Джерси и погрузился в привычный хаос. Он оказался один в своей квартире. Ли направлялась в Америку, он сам жил на чемоданах в ожидании отъезда. И в этот момент он ощутил бесконечное одиночество. Чтобы справиться со своими чувствами, он принялся писать письмо любимой. Все время, пока они были в разлуке, он постоянно писал ей — письма, стихи, рисунки, телеграммы, длинные рассказы, гимны ее красоте, любовные истории и комические зарисовки, непристойные лиме­рики и интимные признания. Джеральд всеми силами старался преодолеть боль расставания. Его письма — это самый удивительный документ в исто­рии зоологии. Сначала они были случайными и в своем роде исследователь­скими. Но потом его письма стали частыми и невероятно откровенными.


«Дорогая леди.
Я только что вернулся из аэропорта в пустую, темную комнату и сразу начал чертовски по тебе скучать. Здесь все напоминает о твоем присутст­вии — сигареты в пепельнице, прекрасные черные волосы в ванной, на кро­вати, в моем дневнике, дивный, тонкий аромат твоего тела (он похож на весенние нарциссы) исходит от подушки, от полотенец, витает в воздухе...

Нас ждет прекрасное будущее, и я не могу дождаться, когда же оно на­ступит. Я хочу, чтобы ты была счастлива и радостна. Я хочу сделать каж­дый день праздником для тебя, хочу, чтобы ты радовалась и светилась от счастья. Я хочу, чтобы ты смеялась — я так люблю твой смех, похожий на пение флейты. Я сочу согреть и защитить тебя своей любовью. Ты стала самым важным человеком в моей жизни. Важнее тебя для меня ничего нет. Я шел по жизни, как слепец, и только ты сумела вернуть мне утрачен­ное зрение.

Я люблю тебя,

Дж.».
На следующий день он написал новое письмо. Написать его было очень трудно, но он должен быть честным, даже если эта правда будет ужасной. Он встретил другую женщину, и они безумно полюбили друг друга. Ее зо­вут Араминта Граббл, ей восемьдесят четыре года, но она все еще очень стройна. Она дает уроки вязания. Они решили пожениться и открыть ферму белых медведей на Баффиновой Земле, где будут фотографировать детей с медвежатами. «Если тебе доведется побывать на Баффиновой Зем­ле, — заканчивал он свое послание, — заходи. Мы с радостью сфотогра­фируем твоих детишек с самыми симпатичными медвежатами. Твой визит очень нас порадует».

3 марта 1978 года Джеральд и Александра наконец-то улетели в Каль­кутту. Джеральд впервые ступил на землю своей родины, которую покинул почти пятьдесят лет назад. Тогда ему было три года. «Мы испытали настоя­щий культурный шок, — вспоминала Александра. — Жара, влажность, запахи, нищета, полное безразличие к человеческой жизни, страдания де­тей. Нам хватило одной дороги от аэропорта до центра города. В центре нас поразило обилие нищих. Они жили под грязными навесами, между ко­торыми не оставалось ни малейшего зазора». Путешественников принима­ла чайная компания «Макнил и Маджор». К ним относились так, словно они были представителями королевской семьи. Всю подготовку экспедиции взял на себя Ричард Маджор, директор компании. Ричард всегда делал щедрые пожертвования в Фонд и активно интересовался ситуацией с кар­ликовой свиньей. Джеральда с Александрой поселили на великолепной вилле с кондиционерами, английским садом, вышколенными слугами в бе­лых тюрбанах, готовыми исполнять любое их желание. Но за стенами это­го дворца царила все та же нищета. «Джерри сразу же почувствовал себя дома, — вспоминала Александра. — Но он был слишком занят собствен­ными мыслями, чтобы замечать что-то вокруг себя. В Ассаме он был от­страненным и далеким. Он чувствовал, что должен находиться рядом с Ли а не гоняться за крохотной свиньей на другом конце света».

Во время своей индийской поездки Джеральд не переставал писать письма в Северную Каролину. Он безумно хотел получить письмо от Ли, а получив, сразу же бросался отвечать. Он хотел знать, разорвала ли она помолвку со своим американским женихом. В своем первом письме из Ас­сама 4 марта 1978 года он писал:


«Моя дорогая Макджордж,
ты должна знать, что я буквально умираю от тоски. Целых два дня я пы­тался дозвониться до тебя. В Калькутте мне сказали, что твой телефон не отвечает. Мы пытались весь день до часа ночи — но безрезультатно. Сего­дня мы вылетели в Ассам, и я снова начал свои попытки. Теперь мне сооб­щили, что твой телефон отключен. Единственное, что мне осталось, это са­моубийство. Сейчас пойду и брошусь под ноги слону!

Любимая моя Ли, я прилетел в Калькутту и сразу же получил твою ми­лую телеграмму. Дорогая, я рад, что твои родители и друзья вполне благо­получны, но еще более я рад, что с тобой все в порядке. А когда я прочел, что ты советуешь мне беречь себя, и увидел подпись «с любовью Ли», мое сердце замерло, я чуть не упал. С любовью?! С любовью?! Что случилось с моей хладнокровной зоологиней? Что произошло с твердокаменной Макд­жордж, с девушкой, которая постоянно повторяла, что не любит меня? Что случилось с холодной, расчетливой Макджордж, которая решила вый­ти за меня только из-за того, что я могу быть ей полезен? В следующий раз ты должна будешь написать мне, что скучаешь без меня. Ради всего свято­го, Макджордж, разберись в себе и не посылай больше таких телеграмм!

Если только ты действительно не имеешь в виду то, что пишешь...

Я заканчиваю свое письмо теми же словами, что и ты. Надеюсь, что сила твоих чувств не меньше, чем моих.

Береги себя, моя дорогая.

С любовью. Джерри».


Джеральд и Александра путешествовали по Ассаму на самых разнооб­разных видах транспорта — на джипе, самолете, слоне, надувной лодке. Первую остановку они сделали в Гаухати, тихом, спокойном городке, со­вершенно не похожем на безумную Калькутту. Они поселились в бунгало, расположенном на холме над Брахмапутрой, и сразу же отправились в местный зоопарк. «Нас встречали весьма торжественно, — записала Алексан­дра в своем дневнике. — Джеральда окружили смотрители, директора, ве­теринары — словом, все сотрудники зоопарка. Наконец-то мне удалось увидеть знаменитую свинью. Это очаровательное создание — размером с небольшую собаку, мохнатая, с острыми зубками, а двигается, словно жирненькая молния!»

Из Гаухати они отправились в национальный парк Казиранга, где жили индийские носороги. Из Казиранга Джеральд написал Ли 6 марта. Он жаловался ей на то, как трудно было отправить ей телеграмму с мест­ной почты.

«Они были очень любезны и нашли большую книгу, чтобы рассчитать, во что обойдется отправка любовной телеграммы в Северную Каролину. Вот тут-то и возникло непреодолимое препятствие. Все служащие столпи­лись вокруг книги, как муравьи, и принялись спорить, отчаянно жестику­лируя. В конце концов на шум вышел сам начальник почты. На нем был белоснежный тюрбан, он жевал бетель и выглядел, как Орсон Уэллс. Но даже этот замечательный человек не смог разрешить проблемы. Тогда они зазвали меня за стойку и провели во внутреннее помещение. И там они по­казали мне свой талмуд. На книге большими буквами было написано са­краментальное название «Северная-Южная Каролина». Удивленные поч­тальоны никак не могли взять в толк, почему я хочу отправить телеграмму только в Северную, когда нужно писать Северная-Южная? Я объяснил им, что есть Каролина Северная, и есть Каролина Южная, а в книге их объе­динили, потому что тарифы одни и те же. Почтальоны недоверчиво пере­глянулись. Как могла их почтовая Библия проявить такое коварство? Это­го не может быть! К этому моменту вокруг меня собрались уже все служа­щие почты, весьма заинтересованные проблемой существования Северной и Южной Каролины. По другую сторону стойки собралась приличная тол­па индийцев, которые хотели купить марки, конверты, открытки, а также отправить телеграммы в приличные места, вроде Калькутты. Атмосфера накалялась с каждой минутой. Наконец-то прибыл генеральный начальник почты. На вид ему было около ста восьми лет, а в его бороде спокойно мог­ли бы поселиться пятьдесят попугаев. При его появлении все начали гром­ко кричать. Я испугался, что от такого шума почтенного старца прямо тут хватит кондратий. Но, когда они объяснили ему ситуацию несколько раз и когда он выслушал мои объяснения (на этот раз довольно невежливые, по­тому что мне никто не верил), он достал весьма пыльные очки, надел их и уставился в Библию. Воцарилась полная тишина. Было слышно, как оду­ванчики пробиваются из-под земли. Затем старец снял очки, прочистил горло и дрожащим пронзительным голосом заявил, что я был прав — есть Каролина Северная и есть Каролина Южная, а тарифы одни и те же. Не­счастные почтальоны с облегчением вздохнули и с восхищением уставились на меня, умнейшего из белых людей. Они улыбались мне, хлопали меня по плечу, пожимали мне руку, даже принесли чашку бледного и безумно слад­кого чая, чтобы я мог выпить, пока все присутствующие не прочтут мою телеграмму. Слава богу, они не стали читать ее вслух. Затем они выписали мне квитанцию, и я смог уйти, отказавшись от новой чашки чая. Малень­кий индус, затеявший всю эту кутерьму, постоянно извинялся, но тем не менее с гордостью заявлял, что они сделали все правильно. Похоже, это была самая дорогая телеграмма, отправленная из этого отделения за всю историю его существования».

Пять дней спустя Джеральд и Александра прибыли в Пертабхур и раз­били лагерь на берегу реки Субансири, где намеревались поймать редкого пресноводного крокодила с длинными тонкими челюстями — гавиала. 11 марта Джеральд писал Ли:


«Дорогая Макджордж,
я только что прибыл в Пертабхур, где меня уже ждала твоя телеграмма. Дорогая, ты не должна посылать таких телеграмм, если так не думаешь. От них мое сердце замирает, а разум мутится. «Я люблю тебя» — ты дейст­вительно хочешь сказать именно это или просто думаешь, что я хочу это от тебя услышать, и пишешь так из чувства долга? Дорогая Макджордж, если это правда, то не могу передать тебе, как я счастлив и польщен. Но хочу еще раз повторить — я ни к чему тебя не обязываю. Я просил тебя выйти за меня замуж совершенно сознательно, не обманываясь на собственный счет. Пожалуйста, не принуждай себя любить меня против своей воли. Я не ОБИЖУСЬ на тебя!

Если же, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, ты дей­ствительно сумела полюбить меня, то я безумно счастлив. Я смогу свернуть ради тебя горы, достать луну с неба, чтобы ты могла носить ее вместо сере­жек, вплести в твои волосы радугу. Я буду охранять тебя, как престарелый тигр! Пожалуйста, напиши мне, что в твоих словах правда, а что нет...

Думаю, тебе будет приятно узнать, что все женщины в Ассаме очень красивы. Если я сумел остаться тебе верен здесь, то смогу и в любом дру­гом месте. Завтра мы уезжаем в лагерь, где ловят слонов, потом посмотрим петушиные бои, а потом отправимся на поиски карликовых свиней. На Пасху мы переберемся в холмы — это место называется Шиллонг, а оттуда вернемся в Калькутту, откуда я наконец-то смогу позвонить тебе и услы­шать твой сладкий голос...

Я не могу думать о будущем без тебя. Все мои планы связаны только с тобой. Я люблю тебя, Макджордж, и если ты относишься ко мне так же, как и я к тебе, я могу считать себя счастливейшим человеком на планете.

Твой сейчас и навеки,

Дж.».
К этому моменту Александра начала поближе узнавать своего спутни­ка. Она заметила, что при разговоре он часто шмыгает носом, а засыпая, начинает страшно храпеть. Он почти всегда был очень весел, несмотря на то что сильно тосковал по Ли, но, когда речь заходила об охране окружаю­щей среды, мог мгновенно впасть в ярость. «Он мог быть очень ядови­тым, — вспоминала Александра. — За свою жизнь он видел ужасные примеры уничтожения живой природы. Иногда я думала, что он с радо­стью бы приветствовал уничтожение половины человечества. Он безумно любил все живые существа, особенно крохотные и незаметные. Любил он и людей — но по отдельности, а не человечество в целом, потому что дейст­вия человечества его ужасали. Он не был ханжой и любил есть мясо. Он признавал естественный ход вещей, когда одно животное пожирает другое. Но массового уничтожения он не признавал. Он мог говорить об этом бес­конечно. В своих книгах он говорил об этом завуалировано, с улыбкой и юмором. Его речь была очень образной, он мог быть безумно смешным. Он говорил, что хотел бы иметь детей, но этого так и не случилось. Ему хоте­лось иметь собаку, но это было невозможно при том образе жизни, кото­рый он вел. Он слишком много путешествовал».


Джеральд не отличался крепким здоровьем, но был невероятно энерги­чен. Иногда он выглядел весьма внушительно — особенно на спине трубя­щего слона. Очень забавно выглядел Джеральд, когда пытался поймать красивую бабочку на песчаной отмели. На этот раз он путешествовал с комфортом. Он пользовался гостеприимством богатой чайной компании. Его принимали как знаменитого и известного человека. Лагерь на берегу Субансири ничем не напоминал обычный бивак звероловной экспедиции, Это был роскошный павильон, вполне устроивший бы принца. А количест­во слуг превосходило все разумные пределы! В лагере был и роскошный туалет, правда, в нем жил гигантский черный паук, безумно пугавший Александру.

«Джерри был настоящим бонвиваном, — вспоминала Александра. — Он был большим человеком, он все делал с размахом. Он очень любил ин­дийское пиво. Его привозили в двухлитровых бутылках. Когда мы уезжали из лагеря на Субансири, он взял с собой целых семьдесят два литра плюс еще несколько бутылок бренди. Такое количество алкоголя на него не по­влияло, зато самым пагубным образом сказалось на плавучести нашей лод­ки. В несчастную лодку погрузили три ящика пива, весивших, наверное, целую тонну, сверху в позе лотоса взгромоздился Джерри, тоже не отли­чающийся субтильностью. И вот в таком состоянии мы вверили свою судь­бу довольно бурной реке. Путешествие выдалось довольно пугающим. Бед­ный маленький индус, пытавшийся управлять лодкой и одновременно вы­черпывавший из нее воду консервной банкой, начал буквально сходить с ума. Я заметила, что лодка наполняется водой, и безумно перепугалась. «Джерри! — завизжала я. — Нам надо избавиться от пива! Немедленно кидай его за борт!» Но он был непреклонен. «Выбросить пиво? — произнес он совершенно спокойно. — Ты что, с ума сошла?» Одному богу известно, как нам удалось добраться до места назначения. Мы чуть не утонули».

Хотя Джеральда повсюду встречали как знаменитость, но то, что он пу­тешествовал в обществе красивой женщины вдвое себя моложе, не могло не вызывать некоторого неудовольствия. «Многие считали нас любовника­ми, — вспоминала Александра, — но Джерри не думал ни о ком, кроме Ли».

Во время индийской экспедиции Джеральд терзался сомнениями и страхами относительно Ли. Путешественники все дальше удалялись от ци­вилизованного мира. 18 марта они совершили удивительное путешествие в горное королевство Бутан. Александра с восторгом писала в своем дневни­ке: «Целый день ехали в джипе по джунглям. Ничего не видели. И вот мы в Бутане! Это фантастика! Настоящее волшебство! Совершенно невероятно. И совершенно незаконно!»

«Не беспокойся, — писала Александра матери о развитии любовной ис­тории, — это всего лишь деловое соглашение. Она не золотоискательница. Она не притворяется, что любит его. У нее есть друг в Штатах, но Дже­ральду нужно, чтобы кто-то присматривал за зоопарком и Фондом во вре­мя его отсутствия. И он готов кое-что для нее сделать».

После поездки в Бутан Джеральд снова пишет Ли:


«Моя дорогая, любимая, прелестная, восхитительная, нежная, милая...

Я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе так сильно, что порой перестаю ве­рить в то, что ты существуешь. Я убежден, что ты — всего лишь плод моего воображения. Ты — мечта. Только мечта может быть столь совершенной...

Я только что вернулся из мгновенной и совершенно незаконной поезд­ки в Бутан. Удивительная страна, похожая на Тибет. У бутанцев очень красивая медного отлива кожа и волосы черные, как вороново крыло. Мы обследовали место обитания карликовой свиньи и лично, и с воздуха. По­лагаю, что поймать их будет проще, чем я думал раньше. Надеюсь...

Дорогая, томная, изысканная, распутная Ли — восхитительная, пре­красная, несравненная Макджордж! Как бы мне хотелось тебя обнять! Как бы я хотел поцеловать тебя и увидеть твои прекрасные ладони, и длинные ноги, и все остальные соблазнительные уголки твоего тела.

Дорогая, я тебя обожаю и не могу дождаться, когда же мы наконец бу­дем жить вместе. Пожалуйста, напиши мне, когда мы поженимся. Что мне подарить твоим родителям, когда я приеду?»
19 марта Джеральд и Александра вернулись в Бутан и остановились в ярко-зеленом бунгало короля Бутана в заповеднике Манас. Оттуда они должны были продолжить свой путь на слонах и надувных лодках. В заповеднике водилось множество самых удивительных животных — буйволы, мангусты, косули, птицы и бабочки всех цветов и размеров. Огромные стаи птиц-носорогов пролетали над рекой в сумерках. Но до сих пор экспе­диция не нашла того зверька, ради которого и было затеяно все это пред­приятие. Карликовых свиней им не встретилось. Возможно, это произошло потому, что они приехали в такое время года, когда свиньи переселяются на холмы и увидеть их становится труднее, чем обычно. 23 марта Дже­ральд с Александрой вернулись в Шиллонг, столицу Ассама. Здесь время Джеральда было расписано по минутам — он постоянно с кем-то встречал­ся, куда-то мчался, давал интервью и выступал на телевидении.

27 марта они вернулись в Калькутту. По мнению Александры, это было восхитительное путешествие, но судьба карликовой свиньи не проясни­лась. Ситуация напоминала попытки поймать вулканических кроликов в Мексике. Это предприятие так и осталось незаконченным, а затем в Индии вспыхнуло восстание, полностью разрушившее планы Даррелла вернуться в Ассам. Прошло почти двадцать лет, прежде чем Джерсийский Фонд смог заняться разведением карликовой свиньи в неволе.

В Калькутте Джеральд не нашел ни одного письма от Ли. После обеда они с Александрой отправились в зоопарк, потом пошли за покупками. «Дж.М.Д. заказал для Ли кольцо и серьги по модели моего перстня с жем­чугом и гранатами, — записала Александра в своем дневнике. — Верну­лись домой. Обедала в одиночестве. Потом Дж.М.Д. звонил Ли. Он почув­ствовал, что она не одна».

На следующий день подозрения Джеральда подтвердились. Он получил письмо, написанное Ли еще 14 марта. «Джерри весьма встревожен», — за­писала в дневнике Александра.


«Мой дорогой Джерри!
Я все еще живу с Линкольном. Хирургическая операция по полному разрыву отношений оказалась слишком болезненной для нас обоих. Мы пытались несколько дней не видеться, но стоило нам встретиться — в уни­верситете или у меня в кабинете — как мы начинали плакать. Я знаю, что не смогу жить с ним (и он это знает), но сейчас я не могу отказаться от него. Днем у нас очень много работы, а по вечерам он занимается собствен­ными делами. Но возможность встретиться хоть ненадолго — за ужином и в постели — немного успокаивает нас, дает нам ощущение покоя и уми­ротворенности ...

Я знаю, что ты сейчас испытываешь — тяжело слышать, что девушка, на которой ты собираешься жениться, живет с другим мужчиной. Господи, как я могла так с тобой поступить?! Но ты сделал это для меня.

Не могу дождаться конца мая, когда ты наконец приедешь. Этот этап моей жизни будет закончен, и начнется новая, прекрасная жизнь».
Вскоре Джеральд получил второе письмо от Ли, датированное 21 марта.
«Мой дорогой Джерри,
как бы я хотела сидеть на веранде рядом с тобой и любоваться Брахмапут­рой или покачиваться на спине слона! А вместо этого я вынуждена целыми днями сражаться с идиотскими компьютерами, грызя гранит науки!»
Джеральд ответил не сразу. У него было множество дел в Калькутте, он выступал в Британском Совете, в школах и клубах. Но Александра замеча­ла, что он очень встревожен и расстроен письмами Ли. В конце концов его тревога вылилась в жестокую и злую телеграмму, которую он отправил 30 марта.

«Оба письма получил. Твоя смелость в мыслях и поступках меня по­ражает. Не намерен поддерживать и терпеть твою детскую связь. Вспоми­ная, о чем мы договорились на Джерси, я считаю, что ты мне лгала. Удив­лен, что ты считаешь меня настолько глупым и слабым человеком, чтобы я мог смириться с подобным положением вещей. Я не могу доверять тебе и не вижу оснований для продолжения наших отношений. Больше я не буду тебе писать. Твои слова не изменят моего отношения к твоей глупости. Хочу напомнить тебе старую пословицу о том, что один пирог два раза не съешь. Если ты хочешь быть честной, взрослой женщиной, я предлагаю тебе раз и навсегда определиться в своих намерениях. Я не намерен ждать, пока ты перестанешь быть глупой школьницей. Жаль, что ты оказалась столь недальновидной, чтобы разрушить блестящее будущее ради эфемерного на­стоящего. Но это твое собственное решение и только твоя ошибка.

Даррелл».
В далекой Северной Каролине Ли получила эту телеграмму и немедлен­но отправила Джеральду письмо, датированное 31 марта.
«Я хочу написать тебе о том, какое действие оказала на меня твоя теле­грамма. Твоя холодность показала мне, что ты меня не понимаешь. Ты ни­чего не знаешь о моих страхах и мотивах, о моей способности любить, грустить и быть счастливой. И ты не хочешь ничего знать. Теперь мне ста­ло ясно, что женщина, на которой ты хочешь жениться, должна быть тво­ей служанкой, твоей комнатной собачкой. А если она сделает что-то по собственному разумению, ты мгновенно вычеркнешь ее из жизни. У тебя нет ко мне ни уважения, ни любви. Ты даже не захотел узнать, почему я так поступила, потому что ты не способен понять и любить кого-нибудь, кроме себя. Жизнь с тобой на Джерси могла бы быть замечательной и ин­тересной, полной смеха и радости, совместных планов и путешествий. Но теперь я поняла, что попаду в клетку, как очередное редкое животное. Это приемлемо для животных, потому что они не могут убежать от тех, кто их поймал. Но люди могут оставить друг друга...

Не беспокойся, дорогой, ты еще найдешь себе собачку и рабыню. Их кругом полным-полно, и тебе не потребуется много времени на поиски.

Получив твою телеграмму, сожалела только об одном. Я мечтала рабо­тать в Джерсийском Фонде. Как могла столь иллюзорная и недолговечная вещь, как любовь (моя к Линкольну и твоя ко мне), затмить мой разум и не дать мне понять все с самого начала? Но это так и произошло. Я плака­ла еще и потому, что ты оказался так жесток, что высказал мне все в теле­грамме. Ты более не можешь доверять мне. Ты не можешь поверить в то, что это жестоко ранит меня. Я разбита. Почему — один бог знает, но это действительно так.

Вернусь к редким животным... Я — редкость, и мне очень жаль, что ты потерял меня. Не думаю, что ты понимаешь, как многого лишаешься. Но с другой стороны, ты — не менее редкий вид, и мне жаль себя. Я написала в своих телеграммах «с любовью», потому что я действительно начала лю­бить тебя иначе, чем на Джерси, — я действительно скучала по тебе.

Ли».
Это письмо было написано сгоряча. И в конце концов Ли решила не от­правлять его. Вместо этого она написала более сдержанное и взвешенное письмо и отправила его на Джерси в тот день, когда Джеральд и Александ­ра вылетели из Калькутты.
«Дорогой Джерри,
я глубоко сожалею о том, что ты расценил мои поступки как предательст­во. Если взглянуть на ситуацию поверхностно, то это действительно преда­тельство. Я удивлена твоей стандартной реакцией. Ты — самый нестан­дартный человек из всех, кого я знаю. Прошлым вечером я позвонила ма­тери — она сказала, что всегда считала тебя очень наивным, но в подобной ситуации любой мужчина отреагировал бы точно так же, как ты...

Поэтому я хочу все расставить по своим местам. Мы встретились, и ты попросил меня выйти за тебя замуж. После болезненного осознания не­прочности моего будущего с Линкольном, мужчиной, которого я люблю, и надежности моего будущего с тобой, с мужчиной, которым я восхищаюсь, но которого не люблю, я согласилась. Ты знал мои обстоятельства с самого первого дня, но все же вынудил меня согласиться выйти за тебя замуж. Я не могу простить себя за то, что дала согласие, не поговорив предвари­тельно с Линкольном. Я жила с ним и любила его целый год. И хотя мы никогда не говорили о браке, я считаю, что он имел право знать о том, что я собираюсь замуж. Я вернулась в Дарем, ты улетел в Индию, а все осталь­ное ты уже знаешь... Неважно, что произошло, но ты должен знать, что я люблю и уважаю тебя и искренне надеюсь, что ты относишься ко мне так же.

Ли».
Одинокий и всеми покинутый Джеральд был глубоко растроган пись­мом Ли. Ответил он не сразу, но его письмо проникнуто той же страстью, что и предыдущие.
«Авеню Пустой Постели, Одинокая квартира, Любовная неразбериха,

Меланхолия.

11 апреля 1978 года
Моя любимая и искренняя Макджордж,
твое письмо было нежным, трогательным и (если мне будет позволено про­цитировать твою мать) более чем наивным. Оно показалось мне крайне не­логичным.

На Джерси я безжалостно преследовал тебя, и ты в конце концов со­гласилась стать моей женой. Ты сказала, что мы никогда не говорили о том, что любим кого-то еще. Мы говорили об этом. Бесконечно. Ты пи­шешь, что должна была сказать Линкольну о том, что согласилась выйти за меня замуж. Но хочу напомнить тебе, что это я заставлял тебя позвонить ему, потому что мне казалось слишком жестоким вывалить на него подоб­ные новости прямо в аэропорте. Более того, я сказал, и ты должна это пом­нить, что если ты вернешься в Дарем и будешь по-прежнему спать с Лин­кольном, это будет нечестно по отношению к нему и к тебе самой, потому что ты лишь подвергнешь себя дополнительной эмоциональной боли.

Ты согласилась выйти за меня замуж. Я расценил это как своего рода обязательство. В стандартном, традиционном смысле слова это была старо­модная помолвка. С этого момента я, со своей стороны, был абсолютно ве­рен тебе, потому что я не верю в помолвку или брак, если люди продолжа­ют вести себя, как прежде. Если ты и не считаешь наше соглашение любо­вью с первого взгляда, то по крайней мере это был деловой договор. Я ожидал от тебя такого же поведения. Узнав о том, что ты не выполнила его условия, я был очень огорчен. Не думаю, что ты можешь хотя бы пред­ставить себе, как мне плохо и насколько преданным я себя чувствую. Но я тебе объясню.

На протяжении двадцати пяти лет я пытался сохранить свой брак, по­тому что я считаю, что если ты живешь в браке, то должен сделать для сво­ей семьи все. Мне приходилось нелегко, потому что постоянно я сталки­вался лишь с попреками и не находил любви — ни эмоциональной, ни физической. Эта тяжелая борьба привела к нервному срыву. Через несколько лет после этого наш брак пошатнулся, а потом распался окончательно. Не знаю, как объяснить, но после этого я чувствовал себя нечистым. У меня осталось ощущение, что я подцепил какую-то ужасную болезнь и никогда более не буду привлекательным для женщин. Уверяю тебя, это ощущение не из приятных. Чтобы заглушить его, я снова начал пить. В результате я решил, что никогда более не буду испытывать глубоких чувств к женщи­нам, да и не хочу этого. Я твердо решил, что женщинам нельзя доверять и что я не должен снова подвергать себя таким эмоциональным страданиям. А потом я встретил тебя.

Сначала, в соответствии с моей новой ролью подозрительного и недо­верчивого мужчины, я подумал, что было бы славно переспать с тобой — не более того. Потом моя оборона ослабела, и я подумал, как было бы хо­рошо провести с тобой годик-другой. А потом — черт меня побери! — я влюбился в тебя так сильно, как никогда и никого не любил, да и не ду­мал, что способен на такие глубокие чувства. Я не хотел, чтобы ты прошла через мою постель, не оставив следа, как все другие женщины, с которыми у меня были романы до встречи с тобой. Я не мог поверить своему сча­стью — ведь я не только нашел тебя, но ты еще и согласилась выйти за меня замуж. Я находился в состоянии эйфории. После долгих месяцев оди­нокой, серой, бесцветной жизни все вокруг меня вдруг обрело цвет и аро­мат, словно в солнечный весенний день после холодной зимы. Просыпаясь, я сразу же думал о тебе. И последняя моя мысль перед тем, как заснуть, тоже была о тебе. Я столько времени проводил, думая о том, что мы будем делать вместе, что почти забросил свою работе. Но в то же самое время я оставался очень подозрительным (не в отношении тебя, любовь моя, я бес­покоился о своей удаче — я просто не мог в нее поверить). Я по-прежнему страдаю от сильного комплекса неполноценности и чувствую себя таким же непривлекательным, как труп, шесть месяцев пролежавший в земле.

А потом в Калькутту пришло твое письмо.

Сказать, что я был потрясен, значит не сказать ничего. Я почувствовал, что ты и эмоционально, и физически ткнула меня мордой об стол. Все са­мые худшие мысли, приходившие ко мне в голову после разрыва с Джеки, вернулись с удвоенной силой.

Дорогая моя, пожалуйста, забудь о том, что все это вызвано разницей в возрасте. Это слишком наивно, что понятно даже твоей матери. Разумеет­ся, у нас есть возрастные проблемы, и то, что ты решила выйти замуж за почтенного старца, только твоя вина. Но, любимая моя дурочка, не могла же ты быть столь наивной и столь далекой от реальной жизни, чтобы не подумать о том, что ревность, боль, предательство, подавленность, уяз­вленное самолюбие терзают любого, будь ему хоть пять лет, хоть пятьсот. Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты поняла: в подобных ситуациях я буду реагировать только так и никак не иначе.

Прежде чем закончить это письмо, я хочу сказать тебе еще одно. Похо­же, ты превратно истолковала мои слова. Когда я говорил, что то, что ты не можешь любить меня так же сильно, как я люблю тебя, я совсем не хо­тел сказать, что любовь не имеет для меня значения. Я так сильно люблю тебя, что сила моей любви сможет укрепить и поддержать наши отноше­ния. Я надеюсь, что совместная жизнь и работа сделает твои чувства ко мне более глубокими. Может быть, это будет не любовь в том смысле сло­ва, какой вкладывают в него женские журналы, но верная и прочная дружба вместе с искренней привязанностью. Это и есть настоящая любовь в моем понимании. Когда ты ощутишь ее, то сразу же поймешь это и не за­хочешь ничего другого. В своем последнем письме ты написала мне очень важные слова, которые окончательно проясняют ситуацию. Ты написала «надежность моего будущего с тобой, с мужчиной, которым я восхища­юсь». Дорогая, если ты действительно так думаешь, ты уже встала на путь к тому состоянию, о котором я только что написал. Надеюсь, ты это пони­маешь. Это очень важно для меня. Ты закончила свое письмо словами: «Неважно, что произошло, но ты должен знать, что я люблю и уважаю тебя и искрение надеюсь, что ты относишься ко мне так же». Понимаешь ли ты, что никогда раньше ты не использовала слов «восхищение» и «лю­бовь» по отношению ко мне, ни в разговоре, ни в письмах? Эти слова все­лили в меня надежду и слегка залечили мои раны. Я хочу сказать, что вос­хищаюсь тобой, уважаю и люблю тебя до безумия, и надеюсь, что ты уже: получила веское доказательство этого.

Ну все! Я заканчиваю свое письмо, исполненное жалости к себе, почти такое же длинное, как Библия, хотя и не так хорошо написанное. Все кон­чено, но, моя дорогая, помни, что восхищение, любовь, уважение и дове­рие — очень хрупкие вещи, и стоит сделать лишь один неверный шаг, как они исчезнут, улетят, как дым. Поэтому на прощание хочу привести тебе одну цитату из Ницше: «Браки бывают несчастливыми не из-за отсутствия любви, а из-за того, что в них нет дружбы».

Ты всегда будешь моей любовью и верным другом. Если это действи­тельно так и будет, я не буду более ничего желать в этой жизни, потому что у меня будет все. Я скучаю по тебе.

С любовью,

Джерри».
В конце концов после всех расставаний и разлук, после серьезных ссор и непонимания, эти двое предстали друг перед другом совершенно незащи­щенными и открытыми. Ли, пытаясь отстаивать свое право на личную не­зависимость, твердо заявила, что любит и уважает Джеральда. Джеральд, смирив свое эго и укротив свою мужскую гордость, решительно сказал о своем восхищении, уважении и любви к Ли. Роман закончился, начался брак. Прелюдия осталась в прошлом. Приближался финал.




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   37


База данных защищена авторским правом ©biolobo.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница