Первая. «Парень сумасшедший таскает в карманах улиток!»


ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ: ФИНАЛ 1978-1979



страница29/37
Дата24.10.2018
Размер9,2 Mb.
Просмотров279
Скачиваний0
ТипКнига
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   37

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ: ФИНАЛ 1978-1979
Джеральду было нелегко вернуться к одинокой жизни в поместье Огр. В течение дня он был по горло занят проблемами зоопарка и Фонда, но, когда его коллеги и работники зоопарка расходились по домам и на его де­тище, в котором из людей оставался лишь он один, опускалась весенняя ночь, он снова мысленно возвращался к единственной женщине, занимав­шей в тот момент его мысли, — к далекой невесте, оставшейся на амери­канском Юге. Единственным спасением от одиночества были письма и те­лефонные звонки. Количество написанных Джеральдом писем удвоилось, а потом удвоилось еще раз. Он не прекращал писать ей до тех пор, пока она не стала его женой. После этого Джеральд больше не писал ей, потому что она никогда не оставляла его даже на минуту.

А тем временем в Дареме, Северная Каролина, Ли предприняла реши­тельные шаги. Она окончательно разорвала свои отношения с бывшим воз­любленным.

Прошлым летом Джеральду наконец-то удалось убедить Ларри продать ему ферму, которую они так долго арендовали. Ферма стояла пустой на протяжении последних трех лет. Джеральд перевез туда свои вещи и всту­пил в права собственности, хотя сделка все еще не была оформлена юриди­чески. В апреле 1978 года Джеральд отправился в Лангедок со своим лич­ным помощником, Джоном Хартли, чтобы закончить очередную книгу — сборник веселых историй под названием «Пикник и прочие безобразия».

Ферма называлась «Мазе», но чаще ее называли просто Мас. Это был каменный деревенский дом, покрытый белой штукатуркой, укрывшийся между лесистых холмов. Вокруг дома свободно росли дикие травы — шал­фей, тимьян и дикая лаванда. Проселочная дорога приводила к каменной лестнице, которая заканчивалась на открытой террасе. Слева стоял скром­ный домик. Несколько лет спустя Джеральд перепланировал дом, но до этого он состоял из маленькой, с низкими потолками гостиной с камином. Слева находилась спальня, а справа крохотная столовая, откуда можно было попасть на удобную кухню. В задней стороне дома было еще три маленькие комнатки. Именно здесь Ларри написал лучшие страницы «Алек­сандрийского квартета». Здесь Джеральд и Джеки провели несколько заме­чательных лет, когда Джеральд работал над своими книгами и телевизион­ными сценариями, не отвлекаясь на повседневные заботы, связанные с зоопарком.

Джеральд очень любил это место. Ему, как и Ларри, жизнь в Лангедоке напоминала детство, проведенное на Корфу. Ларри вообще считал Ланге­док Аттикой. Южная Франция имела два существенных преимущества — сюда было гораздо легче добраться, а местная кухня была еще лучше, чем греческая. Джеки никогда не любила эту ферму, к тому же они с Ларри были не стишком близки. Но Джеральд надеялся, что Ли не только полю­бит этот дом, но сумеет здесь полюбить и его. Он писал ей:
«Мой бедный маленький домик пришел в полное запустение. Те, кто поселился в нем после меня, совершенно о нем не заботились. Сейчас он напоминает мне бедного сироту, которого никто не любит. Мы с Джоном и Арлетт (приходящая экономка, живущая в соседней деревушке) при­нялись за работу. С помощью полироли, щеток и швабр отмыли все до зер­кального блеска. Сейчас в камине потрескивают сосновые поленья. Огонь отбрасывает теплые отблески на наши щеки и заставляет радостно заго­раться глаза. Как я тебе уже говорил, дому нужен, фигурально выражаясь, новый наряд. Я перекрасил нашу ванную и спальню, маленькую гостиную, кладовку и кухню. Потом я переделал винный погреб. Теперь у нас есть за­мечательное место, чтобы посидеть (летом мы и жили, и обедали именно там). Осталось его только перекрасить и устроить в нем бассейн. Слово «бассейн» звучит очень сильно, но здесь действительно есть бассейн, доста­точно большой, чтобы нырнуть, сделать несколько гребков и охладиться от палящего солнца.

Сегодня я первый день на диете. Уже двенадцать часов, а я всего лишь выпил стакан апельсинового сока и две чашки кофе. Как я хочу быть стройным!

Теперь я с тобой прощаюсь. Я люблю тебя, я хочу тебя, я скучаю без тебя. Ты мне нужна. Единственная радость, которую я нахожу в пребыва­нии здесь, в том, что я делаю все это для тебя.

Береги себя,

Дж.».
В Ниме, ближайшем к ферме городке, Джеральд заказал мебель и дру­гие домашние принадлежности, в том числе и огромную двуспальную кро­вать. Он подробно описывал все свои действия Ли, приложив даже буклет мебельной фирмы.
«Пустой Мазе, Холодная улица, Надежда, округ Любви 27 апреля 1978
Дорогая Макджордж,
спешно отправляю тебе цветные фотографии того, чем можно заниматься на нашей новой кровати. Бог мой! Разум мутится. Пожалуйста, внима­тельно прочитай инструкции. Не хочу, чтобы в последний момент ты вы­глядела невеждой. Если кровать в течение года развалится (так мне без тени улыбки заявили в магазине), мы можем получить новую.

Я очень одинок и мечтаю только о том, чтобы ты и эта чертова кровать побыстрее прибыли сюда, чтобы ты лежала на ней, а я мог войти в комна­ту, скользнуть под одеяло и...

Я люблю тебя (и в постели и вне ее).

Дж.».
Брачное ложе было заказано и оплачено. Теперь Джеральд начал ду­мать о свадьбе. Он уже познакомился с родителями Ли, Хэлом и Харриет Макджордж, и получил письмо от ее матери, в котором она приглашала его в Мемфис. Время отъезда приближалось. Джеральд очень надеялся на то, что будущий пятидесятитрехлетний зять понравится родителям Ли. Он собирался прибыть в Штаты в середине мая. Ли одобрила его планы. В конце апреля она писала Джеральду из Университета Дьюка:


«Надеюсь, к твоему приезду погода улучшится и мы сможем посидеть на веранде и немного выпить на закате, когда птицы начинают свои лю­бовиые песни. Это совершенно замечательное место. Нам с тобой нужен отдых, потому что я серьезно подумываю о том, чтобы организовать не­большую вечеринку на всю ночь.

С любовью,

Ли».
2 мая Джеральд пишет Ли:
«Как бы я хотел быть там с тобой и всегда!

Любимая моя Макджордж, сегодня наконец-то вышло солнце после двух дней проливного дождя. Небо прояснилось, и все в мире прекрасно за исключением того, что тебя здесь нет. Утром ездил на рынок. Мне ужасно хочется тебе все это показать: здесь просто великолепно. Рынок настолько прекрасен, что ты прибавишь пару фунтов, просто прогулявшись по нему и усладившись зрелищем этих экзотических продуктов. Знаешь ли ты, что во Франции существует пятьсот сортов сыра? Подумать только, что я по­пробовал всего лишь тридцать пять! Ох, Макджордж, я собираюсь раскор­мить тебя, как страсбургскую гусыню, потому что я не хочу, чтобы ты опускала ноги на пол. Может быть, я просто прикую тебя к кровати. Или нас обоих. А может быть, мы с тобой и парочкой головок сыра заберемся в постель и запрем дверь. Надеюсь, ты внимательно ознакомилась с инст­рукцией к кровати. ВАЖНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ: не вздумай практиковаться в этом с кем-нибудь, кроме меня. Я не буду возражать, если ты окажешься не слишком опытной».


К этому письму Джеральд приложил маленький конвертик с высушен­ными травами, на котором написал: «Вот так пахнет на холме за нашим до­мом, когда греет солнце». В отдельном конверте он отправил письмо на де­сяти страницах с рисунками, посвященное жизни и природе Франции. Это письмо более всего напоминало средневековый манускрипт, разрисован­ный Уолтом Диснеем. Это письмо стало настоящим гимном красоте приро­ды. Начиналось оно с описания пчел:

«Патио, где мы летом и живем, и обедаем, затеняется виноградом, рас­кинувшимся на бамбуковых опорах. Полые стебли бамбука ужасно при­влекают самых глупых, но и самых красивых насекомых — пчел-плотни­ков. Они жужжат вокруг меня, исследуют бамбуковые опоры, спаривают­ся в воздухе (довольно безвкусный способ!) и всячески готовятся к тому великому моменту, когда можно будет устроить гнездо в бамбуке.

Прилетели первые удоды. Они внимательно обследовали холм за на­шим домом, где обычно гнездятся. Кукушки тоже прилетели, и теперь весьма соблазнительно кукуют в долине. Смешно, но все остальные птицы замолкают, как только заслышат кукушек. Даже соловей и тот умолкает на мгновение. Если бы ты слышала местных соловьев, то поняла бы, что они готовы весь день и всю ночь заливаться, как безумная поп-группа. Но должен признать, что обстановка здесь весьма романтичная. Вчера было такое полнолуние, что можно было читать при свете луны. А вокруг дома заливались не меньше четырех соловьев...

Дорогая Макджордж, мне пора заканчивать это письмо, которое и так уже по своим размерам приближается к Библии. Тебе это кажется глу­пым? Детским? Смешным? Да, я такой. Скоро я буду в Америке, и ты пе­рестанешь быть для меня всего лишь голосом на другом конце телефонного провода. Пока я не прилетел, мучаясь от любви и морской болезни, хочу, чтобы ты подумала: если ты не дашь мне окончательного положительного ответа, я просто сойду с ума».

После 7 мая Джеральд вернулся на Джерси. Его уже ждала телеграм­ма: «Добро пожаловать домой Юпитер Встречу тебя через десять дней Твоя обезьянка». Через пару недель Джеральд вылетел в Штаты, встретился в Дареме с Ли и вместе с ней отправился в Мемфис к ее родителям. Родите­ли Ли уже успели смириться со столь необычным выбором своей дочери. Они видели фотографию Джеральда и даже прочли его книги. Но все рав­но, по возрасту он был гораздо ближе к ним, чем к их дочери.

В Мемфисе Джеральд изо всех сил старался быть обаятельным — скромным, почтительным, вежливым, внимательным, добрым. Его анг­лийский акцент, ирландское обаяние, греческие манеры и космополитиче­ская жизнь были способны очаровать кого угодно. Устоять перед ним было невозможно. Разница в возрасте его не беспокоит, заявил он родителям Ли, вот разве что разница культур... Но он глубоко любит их дочь и, чтобы это доказать (с этими словами он полез в карман), он хочет подарить ей это обручальное кольцо с жемчугом и гранатами, специально для нее зака­занное в Индии. Теперь Ли была обручена. Настало время поговорить о свадьбе. Они хотят устроить пышную свадьбу и небольшой прием или на­оборот, шумную вечеринку и скромную свадьбу? Первый вариант обойдет­ся дешевле, так как гостей можно будет принять дома. Второй потребует больших расходов, но зато связан с меньшими хлопотами. Все закрути­лось. Все было очень торжественно и весело.


Ли и Джеральд планировали провести несколько недель во Франции, а в начале июня она прилетела на Джерси. На торжественном открытии ветеринарного комплекса ей предстояло впервые предстать перед общест­венностью в роли жены Почетного директора Фонда. Открывать комплекс должен был посол США в Великобритании, Кингмен Брюстер. Джеральд отправил родителям Ли подробный отчет о том, как их дочь справилась со сложным церемониалом.
«Дорогие родители,
ваша дочь совершенно замечательная девушка, и я серьезно думаю о том, чтобы никогда не отпускать ее от себя. Открытие нового ветеринарного комплекса на Джерси прошло великолепно. Ли была прекрасна в роли хо­зяйки поместья. В желтом платье и дурацкой белой шляпе она была осле­пительно красива. Полагаю, мое мнение разделили и все присутствовав­шие. Когда мы подошли к лемурам, она перехватила инициативу и прочи­тала бедному послу Брюстеру целую лекцию об этих странных созданиях. Боюсь, она сообщила ему гораздо больше, чем он хотел знать. Несколько раз мне казалось, что он вот-вот заснет, но его жена была начеку и каждый раз будила его безжалостными щипками. Но в целом день прошел замеча­тельно, а ваша дочь отлично справилась с ролью хозяйки. Вечером был устроен торжественный ужин, произносились глупые речи (из всех стоило выслушать только мою), а потом, когда посол Брюстер и его жена уехали, мы с Макджордж устроили танцы. А вы и не знали, что ваш будущий зять обладает такими талантами? Правда, несколько раз я падал, но все же танцевал!»
В середине июня Джеральд и Ли уехали во Францию. «Мой брат Джер­ри наконец купил Мазе и очень занят обустройством, — писал Ларри Ген­ри Миллеру. — Он собирается жениться на красивой американке. Они проводят лето во Франции. Он богат и знаменит, у него есть зоопарк и ему удалось ловко избавиться от первой жены».

Сладостное путешествие с Ли по южной Франции доставило удовольст­вие обоим, хотя и по-разному, как писал Джеральд в письме своей сестре Маргарет:


«Дорогая Мардж,
мы путешествуем очень не спеша. Погода стоит замечательная. Мы оста­навливаемся в шикарных старинных замках, превращенных в отели, и я не жалею денег на еду и вино. Мне бы хотелось, чтобы ты увидела, как это все нравится Ли. Она никогда не была во Франции, и ни один из ее при­ятелей никогда не относился к ней подобным образом. Так приятно видеть, как ей все нравится — от цветов и бабочек на окрестных холмах до новых блюд и вин (она такая же пьяница, как и я). Все это для нее настоящее приключение. Когда мы прибыли в Мазе и вошли в наш дворик, ее лицо засияло, она обняла и поцеловала меня. Мы переходили из комнаты в ком­нату. Арлетт повсюду расставила вазы с цветами. Ли пришла в полный восторг. Похоже, наш дом понравился ей по-настоящему. Она постоянно твердила: «Нам надо сделать то-то и то-то, но только мы должны поста­раться не испортить атмосферу этого дома». Хотя уже довольно тепло и можно загорать на террасе, но по вечерам еще прохладно, и мы зажигаем камин. Ей безумно нравится камин, и она хочет разжигать его самостоя­тельно. Мы пьем вино и распеваем песни, а потом отправляемся в постель и часами занимаемся любовью. Как жаль, что я не встретил ее раньше, но зато она есть у меня хотя бы сейчас. Я уже говорил тебе, что она не влюб­лена в меня и никогда об этом не говорит, но она очень тепло, внимательно и нежно ко мне относится. Скажу тебе по секрету, что замечаю безошибоч­ные признаки того, что она начинает влюбляться в меня, поэтому будущее представляется мне в радужном свете. Сейчас я счастливее, чем когда-ли­бо, Ли вернула мне утраченную молодость. Я чувствую, что мне снова во­семнадцать. Мы с ней очень похожи, мы дюжем часами хохотать и распе­вать песни, а потом вести серьезные беседы о будущем нашего Фонда и зоопарка. Эти проблемы очень увлекают нас обоих (Джеки часами могла пилить меня, чтобы я бросил это занятие). А порой мы несем несусветную чушь. То, что на протяжении многих лет я воспринимал как должное, те­перь приобрело для меня новый смысл. Я все показываю ей и сам вижу это свежим взглядом. Это доставляет мне невероятное удовольствие. Всю эту чушь я написал тебе, чтобы ты поняла — я чертовски счастлив. Не хочу сглазить, но мы серьезно подумывали о ребенке. Правда, нам нужно так много сделать и успеть насладиться друг другом, что пока мы отложили эту мысль. Ребенок — это не домашнее животное, которое можно сдать на по­печение зоопарка, как собаку или кошку. Пока мы решили это отложить».
Хотя Джеральд и Ли жили вместе в собственном доме, Джеральд не прекращал писать ей записки на каждом подворачивающемся под руки клочке бумаги, даже на кухонных салфетках. Повсюду — в кухне, в ван­ной, в спальне и в гостиной — красовались сакраментальные признания: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»
Джеральд и Ли провели в Мазе четыре недели. 12 июля Ли улетела в Штаты. Через несколько дней Джеральд вспомнил старую привычку и принялся строчить ей любовные письма.
«От Гения Даррелла,

основателя и президента

Фонда исследований сексуального поведения бельянок (белок и обезьянок)
Моя дорогая,
я без тебя вот уже два дня и чертовски скучаю. Было очень приятно вер­нуться на Джерси и увидеть всех, кто там родился. Но, дорогая, здесь так пусто без тебя... Я никогда не понимал, как много значит для меня не толь­ко твое присутствие, но даже звук твоего прекрасного голоса. Если бы я мог поговорить с Данте, я бы посоветовал ему добавить еще одну пытку в его «Ад» — обходиться без Макджордж. Меня словно лишили всех чувств, оставив одну только боль. Просыпаться утром и не видеть рядом с собой твоего восхитительного лица, не иметь возможности прижать тебя к себе — все это причиняет мне физическую боль и погружает меня в глу­бочайшую печаль... Не могу передать, какое удовольствие доставило мне наше пребывание во Франции, как сладко было изо дня в день видеть тебя, видеть твою радость, представлять себе, что мы уже женаты...

Ты стала для меня всем и останешься всем до последнего моего дня. Если бы я потерял тебя сейчас — не важно, по какой причине, — то жизнь потеряла бы для меня всякий смысл. Я говорю тебе все это, чтобы ты по­пыталась понять мое безумное поведение — ты ведь так добра и разумна. Знаю, жить со мной нелегко, порой даже очень тяжело, тебе будет на что жаловаться. Но надеюсь, моя глубокая любовь к тебе в сочетании с други­ми, более материальными преимуществами сможет перевесить мои недос­татки. Должен предупредить тебя, что я не оставлю камня на камне, пытаясь исполнить безумную по своей сложности задачу и заставить тебя полю­бить меня. Я преисполнен решимости!

А теперь расскажу тебе о зоопарке. Он просто великолепен. Клетка для розовых голубей получилась замечательной, и птицам она понравилась. Они очень красивы, особенно в лучах восходящего солнца, но так глупы, что не заслуживают выживания. А как приятно было войти в павильон рептилий и увидеть маленьких черепашек (и новые яйца!) и крохотных сцинков Телфэйра... Потом мы отправились посмотреть на летучих мы­шей. Дорогая, как прекрасно устроили мы павильон ночных животных! Я чувствовал себя настоящим триумфатором, когда видел всех этих дете­нышей, которые летали вокруг меня, пищали и резвились. Я словно увидел всех их на воле. Сейчас у нас достаточно гекконов Гюнтера и сцинков Тел­фэйра, чтобы мы могли расселить их повсюду (даже в Бронксе!). Очень скоро количество крыланов тоже будет достаточным. Хорошо размножа­ются и розовые голуби. Кто сказал, что разведение диких животных в не­воле не имеет будущего???? Кто сказал, что Даррелл — идиот???? Кто сказал, что у него ничего не выйдет?????? Надо признаться, что так гово­рили многие. Хи-хи-хи!

А теперь самые приятные новости: мы собираемся возвратить первый вид в среду естественного обитания. Как ты знаешь, лысый ибис в Средние века был широко распространен в Европе. Теперь мы можем выпустить наших птиц на волю. Нас часто спрашивают, какой вид мы вернули в при­роду, и мы были вынуждены честно отвечать: «Никакой». Но теперь, я на­деюсь, нас ждет триумфальный успех, и лысый ибис после пятисот лет от­сутствия снова поселится в Европе».


Хотя Джеральд все еще не закончил бракоразводный процесс с Джеки. он активно строил планы свадьбы, о чем писал Маргарет в середине июля.
«Я думаю, что свадьба в Мемфисе будет очень забавной. Моим шафе­ром будет Джереми (когда я попросил его об этом, он даже прослезился — он ведь такой сентиментальный). Джон, Саймон, Сэм и Кейт тоже прие­дут. Мамаша Макджордж (милая дама с отличным чувством юмора) купи­ла книгу «Как правильно устроить свадьбу» и прислала один экземпляр мне. Похоже, свадьба влетит бедному папаше Макджорджу (да и мне тоже!) в копеечку. Но я заявил Макджордж (так я называю Ли, когда хочу быть суровым), что это последняя ее возможность выйти за меня за­муж и я не намерен экономить на чем-либо. Конечно, я отношусь ко всему очень серьезно, потому что на Юге к этому вообще относятся очень серьез­но. Ли — старшая дочь в семье, и они хотят, чтобы все прошло по первому разряду. Но в глубине души все это меня очень веселит. Ты же понимаешь, что в моем возрасте было бы смешно придавать этому такое значение. Но бедная Макджордж разрывается между попытками сохранять серьезность из чувства долга (это все ее суровое епископалианское прошлое) и жела­нием расхохотаться над особенно стандартными процедурами брака. После свадьбы мы уедем на Маврикий, остановимся в старой части острова. Я хочу быть поближе к морю, потому что Ли никогда не видела тропиче­ских рифов. Я заранее предвкушаю, какое удовольствие доставит ей наш медовый месяц. Еще одна смешная деталь: для того чтобы вступить в брак в Теннесси, я должен предоставить справку о том, что не страдаю венери­ческими заболеваниями! Каково?»

Джеральд начал сосредоточенно обдумывать свой брак. Ли должна была стать не только его женой, но и взять на себя серьезные обязанности в Фонде. Она как никто подходила для этой роли. Обо всем этом он напи­сал ей в письме, датированном 21 толя:


«Дорогая, я хочу, чтобы ты стала частью нашего Фонда. Ты должна знать все об его истории, развитии и будущем. Я хочу, чтобы ты помогала мне в этой работе. Не хочу, чтобы ты думала, что я женился на тебе только чтобы любить тебя. Я хочу, чтобы ты принимала участие во всех сторонах моей жизни. Ты должна почувствовать, что это место является настолько же твоим, насколько и моим».
Через несколько дней Джеральд писал Ли, что после свадьбы будет вы­плачивать ей ежегодное содержание, которым она может распоряжаться по собственному усмотрению. «Это поможет нам избежать ужасной сторо­ны брака, — объяснял он, — когда несчастная женщина должна выпраши­вать у мужа каждый пенни. Это был бы уже не брак, а кандалы». Конечно, размеры этой суммы будут зависеть от его доходов и могут изменяться от года к году.
«Не беспокойся, разорение нам пока не грозит, но в прошлом году весь мой доход (56 тысяч фунтов) испарился, словно его и не было. Конечно, это глупо, но я был так одинок. Мы должны подумать и о том, что можем захотеть иметь ребенка или даже двух, что существенно изменит наше фи­нансовое положение. А теперь хватит о скучной коммерции. Давай погово­рим о более приятных вещах.

Ты знаешь, как я скучаю без тебя. Наша постель по размерам прибли­жается к Сахаре, но холодно в ней, как в ледяных просторах Арктики. Мне нужен телескоп, чтобы увидеть другой ее край, но смотреть не имеет ника­кого смысла — ведь все равно тебя здесь нет. Я не смогу увидеть твое пре­красное лицо, твои голубые глаза, изгиб твоих восхитительных губ, твои темные волосы, твои ушки, похожие на маленькие съедобные розовые гри­бы. Это только поверх одеяла. А под ним я не вижу твоего прекрасного тела, твоих длинных ног и изящных ступней, твоих изумительных рук... Поскольку нет смысла продолжать разыскивать тебя в постели, я повора­чиваюсь и смотрю на твое соблазнительное личико, улыбающееся мне с фотографии, которая стоит на столике у изголовья.

Я очень сильно люблю тебя. Без тебя я ужасно одинок. Днем еще ниче­го (довольно плохо, но не слишком плохо), потому что у меня масса дел и я постоянно занят. Но когда наступает вечер и я остаюсь один на один с ду­рацким телевизором, то начинаю вспоминать наши вечера в Мазе... Пом­нишь, как мы сидели у камина, пили вино, пели и болтали? При этих вос­поминаниях меня пронзает боль. Я выключаю телевизор и включаю проиг­рыватель — слушаю нашу любимую музыку («Канон» Пахебеля и записи Хаджидакиса). Я включаю проигрыватель на полную громкость (навер­ное, служители считают, что я свихнулся), а потом отправляюсь спать. Я не могу уснуть. Я поднимаюсь, принимаю таблетку, но это чертово ле­карство никак не начинает действовать. Я зажигаю свет и вижу тебя, как ты улыбаешься мне со столика у изголовья кровати. Я принимаю еще одну таблетку и начинаю читать какую-нибудь идиотскую книгу, пока она не подействует. Иногда по ночам, когда мне не удается заснуть, я погружаюсь в черные мысли (к счастью, они длятся всего лишь мгновение). Тогда я ду­маю, что лучше было бы мне никогда тебя не встречать или хотя бы не влюбляться в тебя. Почему я не смог влюбиться в тебя чуть-чуть? Почему эта многоцветная волна радости и боли накрыла меня с головой? Я беско­нечно люблю тебя!

Ну достаточно об этом».


31 июля Джеральд отправил Ли удивительное письмо. Начиналось оно с мучительного, безжалостного самобичевания, а заканчивалось тро­гательным признанием в любви к миру и к женщине, которой он восхи­щался.
«Моя дорогая Макджордж,
ты говоришь, что стоит лишь записать все на бумаге, как мысли проясня­ются. Что ж, тебя ждет довольно занудливое письмо, в котором я попыта­юсь разобраться в себе. Ты можешь читать и перечитывать его в ужасе от того, что связалась с подобным человеком. Вдохни поглубже.

Начнем с того, что я люблю тебя так глубоко и страстно, как никогда не любил никого в своей жизни. Может быть, это тебя удивляет, но и меня удивляет не меньше. Но, спешу добавить, не потому, что ты не заслужива­ешь любви. Совсем нет. Это оттого, что я поклялся себе больше не влюб­ляться ни в одну из женщин. Во-вторых, я никогда не испытывал прежде ничего подобного, и сила моих чувств меня пугает. В-третьих, я никогда не думал, что другой человек может полностью проникнуть в мои мысли и сны, затмив все вокруг. В-четвертых, я никогда не думал, что человек — даже влюбленный человек — может быть так глубоко поглощен другим че­ловеком, что даже минута, проведенная в одиночестве, будет казаться ему целым веком. В-пятых, я никогда не надеялся и не мечтал, что смогу найти все мне необходимое в одном человеке. Я не идиот, чтобы верить в подоб­ную чушь. Но в тебе я нашел все, о чем мечтал: ты красива, весела, щедра, добра, восхитительно женственна, сексуальна, очень разумна и соблазни­тельно глупа. Я не мечтаю ни о чем, кроме того, чтобы быть с тобой, слу­шать тебя и смотреть на тебя, спорить с тобой, смеяться с тобой, показы­вать тебе мир и делить его с тобой, наслаждаться сокровищами твоего вос­хитительного ума, ласкать твое прекрасное тело, помогать тебе, защищать тебя, служить тебе и давать тебе подзатыльники, когда мне будет казаться, что ты не права... Не будет преувеличением сказать, что я — единствен­ный человек в истории, которому удалось найти клад на другом конце ра­дуги.

Но, несмотря на все вышесказанное, давай поговорим о деталях. Не хочу тебя пугать, но... У меня есть пара недостатков. Незначительных, спешу добавить. Например, меня считают очень властным. Я поступаю так из самых лучших побуждений (все тираны так говорят!), но порой могу обидеть окружающих, не подумав. Ты должна будешь предупреждать меня, дорогая, потому что в браке подобное поведение нетерпимо.

Теперь о втором недостатке. Это не столько изъян моего характера, как порождение обстоятельств. Дорогая, я хочу, чтобы ты была независимой, и сделаю все для этого. Но ты должна согласиться с тем, что я тоже имею право на независимость... Я хочу сказать, что ты не должна обижаться, если порой к тебе будут относиться просто как к моей жене. Всегда помни, что ты теряешь одно, зато приобретаешь другое. Я сумел добиться опреде­ленной известности, поэтому иногда ты будешь жить в моей тени. Ничто так не огорчает меня, как это обстоятельство, но тебе придется с этим при­мириться.

Третий (и весьма существенный) недостаток: ревность. Не думаю (бла­годарение богу), что ты представляешь себе, что такое это чувство. Я знаю, что ты ревновала к жене и ребенку Линкольна, но такую ревность я назы­ваю нормальной. К глубокому сожалению, я ревнив совершенно иначе. Во мне живет настоящий монстр, который лишает меня чувства юмора и здра­вого смысла. Во мне пробуждается мистер Хайд, бесцеремонно отталки­вающий доктора Джекила в сторону. Мой Хайд сильнее здравого смысла, и, как бы я ни пытался, мне с ним не справиться. Я отлично знаю, что во мне живет это чудовище, и умею его контролировать. Если его ничто не разбудит, все будет в порядке. Но тут я встретил тебя и почувствовал, что мой монстр пробуждается. А когда ты рассказала мне о Линкольне и прислала то ужасное письмо, он обрел силу. Я стал жестоким, злым, глупым, нелогичным. Тебе никогда не понять, как разрушительна ревность сама по себе. Это физическая боль, словно ты выпил кислоту или проглотил горя­. чий уголь. Это самое ужасное из чувств. Ты не можешь помочь мне, и ни­кто не может. Я не могу с этим справиться, как бы ни пытался. Я не хочу, чтобы во время нашей свадьбы в церкви присутствовали твои бывшие при­ятели. В день нашей свадьбы мы с тобой должны быть счастливы, а я не смогу быть счастливым, если в церкви будет полно твоих бывших. Вступая с тобой в брак, я не думаю о прошлом — только о будущем. Я не хочу, что­бы мое прошлое омрачало наше будущее. Но и твое прошлое должно ос­таться позади. Помни, что я ревную тебя, потому что люблю. Нельзя рев­новать к тому, к чему ты безразличен. Ладно, о ревности хватит. А теперь я расскажу тебе...»
И после этого идет замечательное стихотворение в прозе, восхититель­ная, торжественная картина мира, который Джеральд воспринимал всем своим существом.
«Я видел тысячи закатов и восходов: на земле, когда солнце заливало золотистым светом леса и горы; на море, когда кровавый апельсин погру­жался или выныривал из разноцветных облаков над бескрайним океаном. Я видел тысячи лун: осенние луны, напоминавшие золотые монеты, зим­ние луны, белоснежные, словно лед, молодые луны, похожие на перья ле­бедят.

Я видел моря — разноцветные, словно шелк, и ярко-голубые, как груд­ка зимородка, прозрачные, как стекло, и темные, мрачные, покрытые пе­ной, бушующие и непокорные.

Я ощущал на лице ветер, прилетевший с Южного полюса, тоскливый и рыдающий, как потерявшийся ребенок. Я чувствовал ветер, нежный и тё­плый, как дыхание возлюбленной. Морской бриз приносил мне запах соли и гниющих водорослей. Ветер тропического леса был пронизан ароматами леса, запахом миллионов цветов. В моей жизни были и шторма, безжало­стно терзающие океан, и нежные, тихие ветерки, ласкающие кожу, как лапка котенка.

Я знал тишину: холодную земную тишину на дне только что вырытого колодца; безжалостную, каменную тишину глубокой пещеры: горячую, одурманивающую полуденную тишину, когда все замерло и погрузилось в молчание под палящими лучами солнца; тишину, наступающую, когда за­канчивается великая музыка.

Я слышал пронзительные крики летних цикад, которые буквально про­никают в твои кости. Я слышал кваканье древесных лягушек, сложное, словно кантата Баха. Я видел миллионы изумрудных светлячков, перелетающих с ветки на ветку. Я слышал крики кеа над серыми ледниками. Они переругивались, спеша к морю, как старики. Я слышал хриплые крики сов. Я слышал, как морские котики соблазняют своих гладких, золотистых подруг, слышал сухое стаккато гремучих змей, пронзительный писк лету­чих мышей и властные грудные звуки, издаваемые горделивыми лесными оленями. Я слышал, как волки воют на луну зимой, как медведи заставля­ют лес содрогаться от своего рева. Я слышал писк, ворчание и мурлыканье тысяч разноцветных рыбок на коралловых рифах.

Я видел сверкающих колибри над малиновыми цветами. Они жужжа­ли, как целый рой пчел. Я видел летучих рыб, стремительно проносящихся над синими волнами как серебристые стрелы. Входя в воду, они оставляли за собой дрожащую серебряную линию. Я видел, как колпицы летят до­мой, словно малиновые полотнища, проносящиеся в небе. Я видел китов, черных, как деготь, всплывающих среди васильково-синего моря и выпус­кающих версальские фонтаны с каждым выдохом. Я видел бабочек, пор­хающих между цветов под лучами жаркого солнца. Я видел тигров, ярост­но спаривающихся среди высокой травы. На меня набрасывался разъярен­ный ворон, черный и блестящий, словно копыто дьявола. Я лежал в теплой, словно парное молоко, и нежной, как шелк, воде, а вокруг меня резвились дельфины. Я видел тысячи животных и тысячи замечательных мест... но —

Все это я сделал без тебя. Это моя беда.

Все это я хочу сделать с тобой. Это моя радость.

Все это я с радостью бы отдал за одно мгновение рядом с тобой, за твою улыбку, твой голос, твои глаза, твои волосы, губы, тело, за твой удиви­тельный, живой разум, открывать сокровища которого доставляет мне та­кую радость».
В этот момент Джеральда стала мучить ужасная мысль, которая не ос­тавляла его в течение нескольких дней. Он глубоко любил Ли, но в то же время боялся, что со временем она изменится и станет другим человеком. Она любила поесть почти так же, как и он, но во что его превратило не­умеренное обжорство? Хотя Ли по-прежнему оставалась такой же гибкой, как и в тот день, когда он впервые ее увидел, внутри каждой тоненькой де­вушки живет толстуха и поджидает момента, когда сможет выбраться на­ружу. Этого не должно было случиться. Джеральд изучил все возможные диеты. Наиболее жесткой была диета клиники Майо — только грейпфру­ты, морковь, отварной салат, вода, чай без молока, безалкогольные напит­ки. Тогда он отправил Ли длинное письмо, в котором описывал все ужасы тучности. Вместе с письмом он отправил и собственное стихотворение, на­званное «Ода пище».
Ли Вильсон Макджордж

Сказала: «Я люблю поесть,

Я кругла, как шар,

У меня нет талии,

А мои груди

Имеют весьма впечатляющий вид:

Одна мысль о них ужасает —

Они похожи на кабачки,

А мои ноги

Похожи на винные бочонки,

И каждое мое колено

Говорит о моих грехах.

Я могу быть тучной,

Как дюжина страсбургских гусынь —

Но, скажу не тая,

По-прежнему я

Чертовски сексуальна.

Одно только угнетает меня:

Если я стану толще,

То с ужасом пойму,

Что нету места в постели для меня.
Теперь Джеральд мог заняться более сложной проблемой — самим со­бой. Как он должен выглядеть на предстоящей брачной церемонии? Что ему надеть? Какую роль играть? Во время последнего приезда в Штаты он сфотографировался в студии, реклама которой гласила: «Подождите — и получите исторический портрет». Фотограф запечатлел его в виде джент­льмена с Миссисипи, в котелке, с тросточкой, в сюртуке, ярком жилете, с золотой цепочкой и в пышном галстуке. Джеральд счел подобный вид вполне подходящим для того, чтобы венчаться с молодой женой в чопор­ном Мемфисе. Он отправил фотографию терпеливым родителям Ли.
«Дорогие родители,
чтобы не напугать вас на людях, я решил отправить вам свою фотогра­фию. В таком виде я намерен вступить в брак с вашей дочерью. Я знаю, что в Америке одеваются именно так, я видел много фильмов. Посылаю вам эту фотографию, чтобы вы не беспокоились, что в церкви я буду вы­глядеть неподобающим образом. Мой портной сказал, что никогда еще не видел меня таким ослепительным. Сообщите мне свое мнение».
Но Джеральд не перестал обдумывать свой внешний вид на свадьбе. По­хоже, он немного переборщил с костюмом. 25 августа он пишет отцу Ли:
«Я рад, Хэл, что Вы оценили мое стремление выглядеть во время свадь­бы самым приличным образом. Хочу успокоить вас: я приготовил костюм, сшитый в точности по Вашим указаниям с одним крохотным дополнением. На спине у меня будет пришито большое сердце, на котором блестками бу­дет вышито «Я люблю Ли». Надеюсь, Вы одобрите эту идею».
По-прежнему не было никаких известий относительно развода.
«Моя жена подписала во Франции все необходимые бумаги, но не успе­ла заверить один документ у нотариуса, поэтому ей отослали все обратно для нового оформления. Как только все будет сделано, бракоразводный процесс начнется. К сожалению, не могу сообщить вам точную дату. По­верьте, это мучает меня не меньше, чем вас обоих. Я понимаю, что вам нужно проделать большую подготовительную работу. Заверяю, что как только я узнаю дату, тут же сообщу вам».
В конце августа Ли снова прилетела на Джерси по пути на Мадагаскар, где она должна была принять участие в конференции по лемурам. Дже­ральд сопровождал ее. Он сочинил еще одно стихотворение и собственно­ручно нарисовал иллюстрации к нему.

Раньше Джеральд никогда не бывал на Мадагаскаре, но в будущем дея­тельность его Фонда будет тесно связана с этим островом. Они с Ли прове­ли на Мадагаскаре десять дней, а затем вернулись на Джерси, откуда долж­ны были лететь в Штаты. Джерри предстояла очередная поездка по делам Фонда, а Ли нужно было закончить диссертацию, защита которой была на­значена на ноябрь.

Лекции Джеральда, как всегда, прошли с успехом. Билеты на них были распроданы задолго до его приезда. В прессе появились серьезные, боль­шие статьи. Правда, Джеральд всегда умел удивить журналистов, что заме­тила шустрая репортерша из «Чикаго сан-тайме».
«Еще не пробило десяти, но Джеральд Даррелл встретил нас с бутыл­кой пива в руке. «Хотите? — дружелюбно предложил он. — У меня во рту после вчерашнего, словно в нечищеной клетке попугая».

Даррелл, писатель, зоолог, специалист по охране окружающей среды, напоминает очаровательного, дородного британского джентльмена. Его се­дые волосы и борода аккуратно подстрижены. На нем костюм безукориз­ненного покроя. Он вежлив и дружелюбен. Но в его мальчишеских голу­бых глазах то и дело загорается веселая искорка, а вокруг глаз собрались морщинки, говорящие о том, что этот человек любит посмеяться. Даррелл отличается независимостью мышления, живет в свое удовольствие и может позволить себе пиво в 9.45 утра, если ему этого хочется».


Джеральд рассказал журналистке о своих планах — о программе разве­дения диких животных в неволе, о мадагаскарском проекте, о подготови­тельном центре, об ужасающем состоянии мира. Затем он сообщил о том, что более всего занимало его этим утром. «Как только его развод будет окончательно оформлен, — сообщила своим читателям журналистка, — Даррелл женится на Ли Макджордж, восхитительной американке, которая заканчивает работу над диссертацией, посвященной вопросу общения жи­вотных, в Университете Дьюка. Это позволит его Фонду приобрести ценно­го специалиста, которому можно будет не платить жалованья».

Через несколько дней Джеральд был в Филадельфии. В полном одино­честве он сидел в ресторане «Сад» и грустил. После современного Чикаго старомодность культурной столицы Америки настроила его на классиче­ский лад.

К этому моменту бракоразводный процесс Джеральда заметно продви­нулся. По иронии судьбы, именно он тормозил развод в течение первых двух лет после ухода Джеки, игнорируя все просьбы и требования и отка­зываясь приходить на судебные заседания. Теперь он страстно желал по­скорее завершить это дело и назначить дату свадьбы. 1 октября Ли написа­ла Кейт Уэллер на Джерси:

«Джерри очень подавлен из-за всего этого. Он считает, что подобная ситуация наносит вред моей и его репутации — боится, что мне надоест це­лый год считаться его любовницей. Что ж... Мне бы не наскучило провести тысячу лет в его обществе. Зачем мне покидать его, если нам так хорошо вместе и нужно столько сделать, что на это не хватит даже двух жизней! Я говорила ему все это, но он по-прежнему подавлен и напуган. Очень прошу Вас, успокойте его на мой счет... Будьте предельно искренни...

Новые требования Джеки меня беспокоят. Кейт, я беспокоюсь не из-за отсрочки свадьбы, а из-за того, как это повлияет на состояние Джерри. Я бы очень хотела что-нибудь сделать, чтобы успокоить его».
Перед возвращением на Джерси Джеральд вместе с Ли на несколько дней отправились в Канаду, где она торжественно кормила касатку в ван­куверском аквариуме — во второй раз она предстала перед публикой как жена Джеральда. Из Ванкувера Джеральд и Ли поездом поехали в Калга­ри. Всю дорогу Ли работала над своей диссертацией.

Вернувшись на Джерси, Джеральд с головой погрузился в повседнев­ные заботы, связанные с Фондом и зоопарком, а также в литературную ра­боту. Когда работа над диссертацией начала угнетать Ли сверх всякой меры, он писал ей длинные письма на нескольких листах, иллюстрирован­ные, как средневековый манускрипт, чтобы поднять ее дух и вдохновить на дальнейшие успехи.

Джеральд очень хотел показать Ли Маврикий — эти сказочные горы, зеленые поля сахарного тростника, прохладные горные леса, ущелья и водо­пады, падающие с тысяч футов, как шелковые ленты. И, конечно, рифы — «посудную лавку», где кораллы напоминали тарелки и кубки, «оле­нье кладбище» и «цветник», спокойный, залитый солнцем, сверкающий.

Помимо подтверждения своей любви Джеральд сообщал невесте раз­личные новости из своей жизни. Американцы собирались снимать телеви­зионный сериал, посвященный его жизни («оставив за рамками все мои сексуальные похождения»). В зоопарке полным ходом шло строительство подготовительного, обучающего центра. При некотором везении он мог бы открыться уже в следующем августе. Джеральд уже начал подумывать о том, кто бы мог открыть центр. «Может быть, президент Соединенных Штатов? — спрашивал он у Ли. — Полагаю, твоя диссертация произведет на него огромное впечатление». Но самые главные новости Джеральд при­берег на конец.


«Мы добились впечатляющих результатов в разведении. Это превосхо­дит мои самые смелые ожидания. Я только что вернулся из павильона реп­тилий: у нас появилось шестнадцать яиц гекконов Гюнтера и восемь яиц сцинков Телфэйра. Теперь мы можем быть почти что спокойны за судьбу обоих видов. Кроме того, нам удалось получить восемьдесят пять детены­шей ямайского питона. С помощью нового способа Боба Мартина нам уда­лось скрестить боа с Круглого острова: у нас есть два самца и одна самка. В следующем году мы подберем для нее самого крупного самца и будем на­деяться на лучшее. Ты же знаешь, как мало науке известно об этих черто­вых тварях. Мы не знаем даже, откладывают ли они яйца или рождают живых детенышей. И никто не знает, на какое количество детенышей можно рассчитывать. Если они похожи на ямайских, то в течение пары лет мы сможем восстановить популяцию на Круглом острове. Сейчас у нас так много ямайских боа и хутий, что если бы нам удалось найти подходящее место, то мы могли бы попробовать возвратить эти виды в природу. Если бы найти богатого американца или европейца, располагающего собствен­ным островом, мы могли бы начать работу. Как бы мне хотелось сделать это одновременно с возвращением в природу круглолицего ибиса! Тогда можно было бы говорить о настоящем успехе. У меня начинает кружиться голова, когда я думаю о потенциале в этой области. За два года у нас долж­но появиться достаточное количество золотых крыланов и розовых голу­бей, и можно будет подумать о том, чтобы выпустить кое-кого из них на волю...

Дорогая, так радостно видеть, когда мои мечты воплощаются в реаль­ность. Ты даже не представляешь, какое это счастье. Но ничего, скоро мы будем работать вместе. Мы отловим зверей, привезем их сюда, скрестим, и ты поймешь, что я имею в виду. Это удивительное ощущение! Ради него можно вытерпеть годы тяжелой работы, без которой невозможно ни одно достижение. Но наша работа требует огромного терпения...»

В ноябре 1978 года Ли наконец-то закончила работу над своей диссер­тацией по общению животных — «Исследование роли шумов в канале об­щения на основании анализа звуков, издаваемых лесными животными». Она представила диссертацию на рассмотрение, и 22 ноября ей сообщили, что ей присуждена докторская степень. Защита проходила три часа, в ко­миссию входили восемь профессоров, а Джеральд маялся за дверями. После защиты Ли с Джеральдом вылетели на Джерси, чтобы отметить Рождество. Ли впервые праздновала Рождество вдали от дома. На праздники к Дже­ральду прилетел Лоуренс, который остался во Франции в полном одиноче­стве. «Я провожу Рождество на Джерси в зоопарке моего брата, — писал Лоуренс Генри Миллеру. — Здесь, как всегда, полно снега, но раздающие­ся вокруг звуки напоминают мне тропический лес. Картина сюрреалисти­ческая! По ночам рычат львы, на рассвете раздаются дикие птичьи вопли и уханье шимпанзе. Это очень странный остров. Порой он вызывает у меня приступы клаустрофобии».

Джеральд и Ли собирались встретить Новый год в испанском замке у Флер Коулз. Богатая и талантливая американка Флер Коулз была необыч­ным человеком. Она писала, рисовала, редактировала, издавала книги, за­нималась благотворительностью, держала салон. Флер была знакома с ог­ромным множеством знаменитостей. Флер и ее муж Том подружились с Джеральдом, когда она поддержала его во время дворцового переворота 1973 года. Накануне Нового года Флер позвонила Джеральду и предупре­дила: «Поскольку вы еще не женаты, я поселю вас в отдельных комнатах, чтобы слуги не болтали». На это Джеральд ответил: «Что ж, в таком случае мы не приедем».

Флер Коулз отступила, и 27 декабря Ли и Джеральд прилетели в Мад­рид, а оттуда направились в восхитительный замок неподалеку от Трухи­льо, построенный римлянами, переделанный маврами, разрушенный напо­леоновской армией и восстановленный Флер и Томом. Коулзы устроили у себя великолепный мавританский садик и галерею между двумя уцелевши­ми мавританскими башнями. Испанские замки, английское поместье на Джерси, поездки через Скалистые горы — Джеральд сдержал свое обеща­ние: жизнь Ли изменилась самым кардинальным образом. Но, помимо это­го, в ней появилось и совершенно иное. Ли вспоминала:
«Той весной мы путешествовали по Центральной Америке и странам Карибского бассейна — Коста-Рике, Панаме, Антигуа, Монтсеррат. А по­том нам сообщили, что Джерри наконец-то получил развод, и мы верну­лись в Мемфис за десять дней до свадьбы. Моей матери пришлось взять на себя все заботы. Джерри пригласил уйму народу — свою сестру Маргарет, Джереми Маллинсона с женой, Джона Хартли с женой, Сэма и Кейт Уэллер, Дэвида Хьюза, Питера Гроуза с женой и всех руководителей нашего американского Фонда. Все эти люди провели в Мемфисе три-четыре дня, и мы все очень веселились. Родственники Марго Рокфеллер устроили боль­шое барбекю у бассейна, пару вечеринок организована я, несколько — мои друзья и друзья моей матери, даже Джерри и то устроил собственную вече­ринку. В Америке принято, чтобы жених проводил так называемый «репе­тиционный обед». Если свадьба проходит в церкви, то репетиционный обед устраивается после репетиции церемонии за день до настоящей свадьбы. Но в этом случае такое было невозможно, поскольку я принадлежу к епи­скопальной церкви, американскому аналогу англиканской, и священник не позволил мне обвенчаться. Он сказал: «Мистер Даррелл разведен, поэтому мы не можем вас обвенчать». Меня это не беспокоило, потому что я уже давно перестала быть религиозным человеком, но моя мама ужасно рассер­дилась. Так или иначе, мы решили провести церемонию в нашем саду, а репетиционный обед Джерри провел на старинном пароходе. Он пригласил всех гостей, и мы спустились по Миссисипи. Я надела свое платье в стиле доброго старого Юга — пышные юбки на кринолине, облегающий корсет, а Джерри выбрал полосатый пиджак, соломенную шляпу, пышный галстук и лаковые ботинки, позаимствованные у моего отца. На корабле был ор­кестр, шампанское лилось рекой, а Джереми Маллинсон, шафер Джерри, произнес речь. Ему приходилось перекрикивать шум двигателей, к тому же из-за его английского акцента никто не понял, что он сказал. Но все оста­лись в полном восторге, начали открывать новые бутылки, оркестр гря­нул... Тем вечером на Миссисипи был особенно красивый закат. Все прошло просто великолепно...

На следующее утро Джерри поднялся очень рано. Наша свадьба состоя­лась 24 мая 1979 года. С утра шел дождь, но затем небо прояснилось. В тот год в Мемфисе весна запоздала, и в нашем саду вовсю цвели кизил и аза­лии. Цветы были повсюду. Это была восхитительная церемония. Джерри, по обычаю, не позволяли подниматься наверх до самого последнего момен­та, поэтому мой брат прихватил с собой упаковку пива и спустился к нему, чтобы скрасить ожидание. В пять тридцать мы вышли из дома, чтобы со­вершить церемонию. Флейтист и арфистка заиграли «Канон» Пахебеля, а потом эстафету у них принял старый негр Мозес, отлично игравший на пианино. Мы поженились на газоне под цветущими кизиловыми деревья­ми. Совершал церемонию судья, старый друг моих родителей. Потом выне­сли огромный торт, все стали читать приветственные телеграммы и танце­вать. Вечером я переоделась, нас осыпали рисом, и мы уехали в отель воз­ле аэропорта, потому что на следующее утро нам предстояло очень рано улетать в Англию. Мы обещали Питеру Буллу, что будем присутствовать на его благотворительном пикнике. Прямо из аэропорта мы кинулись на это мероприятие. Питер беседовал с маркизом Бата. Когда он нас увидел, то сказал: «О, о, о... Сейчас я заплачу...» Наконец-то мы с Джерри стали мужем и женой. И мы намеревались жить долго и счастливо».


Эта свадьба надолго осталась в памяти тех, кому довелось на ней побы­вать. Когда Джерри и Ли уехали, в Мемфисе стало пусто и печально. «Го­род с вами был совсем другим, — писала молодоженам сестра Ли Харри­ет. — Мама даже немного всплакнула после вашего отъезда. Папа зажег свечи, чтобы вам сопутствовала удача. Я тоже очень скучаю по вас, мисс Скарлетт, но знаю, что мистер Ретт позаботится о вас».

Брак означал для Ли начало новой удивительной жизни рядом с удиви­тельным человеком. Для Джеральда эта свадьба стала возрождением, об­новлением, возвращением к жизни и к работе в зоопарке и в Фонде.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
СНОВА В ПУТИ




Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   37


База данных защищена авторским правом ©biolobo.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница