Первая. «Парень сумасшедший таскает в карманах улиток!»


«НОВОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ»: 1994-1995



страница37/37
Дата24.10.2018
Размер9,2 Mb.
Просмотров214
Скачиваний0
ТипКнига
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
«НОВОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ»: 1994-1995
Выезжая из поместья Огр, Ли прихватила с собой фляжку с виски, и Джерри прикладывался к ней по дороге в аэропорт. Когда они подъехали, он был уже спокоен, как приговоренный во время последнего ужина. Он даже пытался шутить. «Мы прибыли в Джерсийский аэропорт в 10.30, — вспоминала Ли. — В это время там практически не было людей, только по­лиция у входа и дежурные сотрудники. Пока мы катили коляску Джерри к выходу, он сообщал всем вокруг: «У меня будет новая албанская печень, ха-ха, я нашел албанца, который согласился уступить мне свою печень, ха-ха!» Во время полета он еще несколько раз прикладывался к фляжке. В Хитроу нас уже ждала «Скорая помощь», которая доставила нас в боль­ницу в Кэмбервелл».

Персонал больницы с некоторым удивлением увидел совершенно пья­ного пациента, которому предстояла пересадка печени. Но они ничего не могли сделать. Отсчет времени уже пошел, и Джеральд был полностью го­тов к операции. Подготовка длилась очень долго. Она закончилась около шести утра 28 марта 1994 года. В 6.30 Джеральда накачали лекарствами и перевезли в операционную, чтобы операция могла идти без перерыва в наиболее благоприятное время дня.

«Мне позволили остаться и немного вздремнуть в палате Джерри, — вспоминала Ли. — Утром в больницу пришел наш чудесный лондонский доктор, Гай О'Киф, со своими детьми, чтобы хоть немного меня поддер­жать». В палату постоянно заглядывали сотрудники больницы и сообщали Ли о том, как проходит операция. Около 15.30 Джеральда вывезли из опе­рационной и поместили в блок интенсивной терапии. «Операция прошла успешно, но пока вы не можете его увидеть», — сказали Ли. Немного спус­тя пришел хирург и подтвердил, что операция действительно прошла ус­пешно, но его беспокоит поджелудочная железа Джерри. Впрочем, об этом пришлось пока забыть.

Все следующее утро Джеральд провел в палате интенсивной терапии. Он был в сознании, но дышал с помощью аппарата, поэтому не мог гово­рить. Увидев входящую в палату Ли, он так возбудился, что пришлось да­вать ему успокоительные. Почти так же возбужден был и молодой доктор Кристофер Тиббс. Он был преданным поклонником Джеральда Даррелла с самого детства. Отец подарил ему «Мою семью и других зверей», когда Кристоферу было всего восемь. С тех пор Джеральд оставался для него на­стоящим героем. Именно под его влиянием юный Тиббс решил поступать на зоологический факультет Оксфордского университета. Правда, потом он изменил зоологии с медициной, поскольку понял, что современная зоо­логия — сплошная статистика, математика, молекулярная биология и вы­прашивание грантов — не имеет ничего общего с традициями натурали­ста-любителя Джеральда Даррелла. Каково же было его удивление, когда он увидел знакомое лицо в палате интенсивной терапии. «Господи! — вос­кликнул Кристофер. — Это же Джеральд Даррелл!» — «Ну да, — ответили ему. — Разве ты не видел его имени в списках?» Все время, пока Дже­ральд оставался в больнице, Кристофер ухаживал за ним с невероятным усердием.

В среду Джеральда отключили от аппарата искусственной вентиляции легких и перевели из отделения интенсивной терапии. Все шло хорошо — печень функционировала, шов не гноился — «огромный, кровавый разрез, называемый разрезом Мерседес, — вспоминала Ли, — шедший через весь живот». Состояние Джеральда оставалось удовлетворительным. На шестой день после операции Джеральд уже мог садиться в постели и разговари­вать. Он никак не мог поверить, что пережил операцию.

Вскоре его перевели в крыло для частных пациентов. Он почувствовал себя хорошо настолько, что попросил принести ему рукопись новой книги и диктофон, чтобы он мог продолжить работу над автобиографией. Когда его спросили, не хочет ли он чего-нибудь особенного, он тут же попросил бренди, а когда ему отказали, поскольку после пересадки печени алкоголь исключается, сказал: «Правда, ведь у меня теперь новая печень!» Он быст­ро приходил в себя. Посетители видели прежнего веселого и жизнерадост­ного Джерри. Он даже пытался флиртовать с сестрами.

16 апреля Джеральда перевели в более комфортабельную больницу Кромвеля в Кенсингтоне. Трансплантант функционировал нормально, при­знаков отторжения не наблюдалось. Но Джеральд был еще слишком слаб, чтобы вернуться на Джерси и принять участие в церемонии открытия но­вого павильона суматранских орангутанов. Открывать павильон должен был сэр Дэвид Эттенборо (что он и сделал). Церемония состоялась 15 мая. Джеральд написал Дэвиду беспечное письмо, извиняясь за свое отсутствие. Это письмо оказалось последним в его жизни.
«Мне очень хотелось бы прогуляться с тобой по зоопарку и немного вы­пить. Если у тебя найдется минутка навестить меня после возвращения с Джерси, мне бы хотелось узнать твое мнение о нашей работе. Я буду очень признателен, если ты зайдешь. Помимо всего прочего, мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь о чем угодно, кроме печени. Я не должен жа­ловаться, операция прошла успешно, а без нее мне оставалось жить не дольше полугода. Поэтому я должен быть бесконечно благодарен. Но все же, если ты зайдешь повидать меня, это будет мне очень приятно. А если ты будешь вести себя хорошо, я даже покажу тебе свой шрам».
Речь Эттенборо на открытии павильона была очень прочувствованной: «Столько воды утекло с того момента, когда я познакомился с Джераль­дом Дарреллом... Это произошло тридцать пять лет назад... Этот зоопарк, этот Фонд — все это детище Джеральда Даррелла. Ему удалось осущест­вить свою мечту с вашей помощью — и какие великолепные плоды прино­сит сейчас его дело! В мире есть люди, которые считают зоопарки вредны­ми. Пусть они придут сюда! Есть и такие, кто считает, что зоопарки не смо­гут справиться с великой экологической катастрофой, угрожающей нашей планете. Как зоопарк может спасти животное от вымирания? Пусть они придут сюда!»
После операции Джеральд проходил курс химиотерапии, чтобы пода­вить оставшиеся в его организме раковые клетки. Курс был не интенсив­ным, но лекарства заметно ухудшили его состояние. «До химиотерапии Джерри чувствовал себя лучше, — вспоминала Ли. — Внезапно в середине мая у него резко подскочила температура. Врачи не стали переводить его в специальное отделение, но выписку отложили. Температура не падала, и его пришлось перевести в отделение интенсивной терапии».

Вряд ли причиной ухудшения состояния Джеральда стала химиотера­пия. Чтобы предотвратить отторжение донорской печени, пациентам все­гда прописывают сильнодействующие лекарства, подавляющие функцио­нирование иммунной системы. Это делает пациентов очень уязвимыми для любых инфекций. У Джеральда началось заражение крови. Врачи пыта­лись выяснить причину инфекции, но анализы ничего не показывали.

«Я думаю, что все произошедшее, — позднее замечал доктор Кристо­фер Тиббс, — было связано с совершенно другими медицинскими пробле­мами. У Джеральда начался панкреатит — его поджелудочная железа не могла работать нормально. Это означало, что послеоперационный пери­од проходил совершенно ненормально. Пищеварительная система Дже­ральда функционировала неправильно, он не мог нормально усваивать пищу. Помимо заражения крови у него возникла диарея и проблемы с пи­щеварением. Эти проблемы привели к размножению бактерий в пищева­рительном тракте — в тонком кишечнике. Время от времени эти бактерии проникали через стенки кишечника и попадали в кровоток, вызывая зара­жение крови и повышение температуры. Это продолжалось довольно дол­го. Возможно, те же самые бактерии поселились и в толстом кишечнике. В кровотоке мы могли воздействовать на них при помощи антибиотиков, но нам не удалось уничтожить бактерии там, откуда они в кровь попадали. Мы не могли ничего сделать с поджелудочной железой. Нам оставалось только свести прием иммуно-саппресантов к минимуму. Если бы мы пол­ностью от них отказались, он бы потерял печень — и это убило бы его».

Пересаженная печень продолжала функционировать нормально. Но состояние Джеральда не улучшалось. Его мучила лихорадка и постоянная диарея. Он очень ослабел, у него начался больничный психоз. В качестве специального средства для поднятия настроения ему позволили распить с сестрами бутылку шампанского во время принятия ванны. В конце июня он попытался выйти из ванны самостоятельно. Но его ноги подкосились, он упал и сломал ключицу. Джеральд лежал на полу примерно полчаса, пока его не нашла дежурная медсестра. «Это происшествие потрясло его, — вспоминала Ли. — Он впервые понял, насколько серьезно его со­стояние. И с этого момента он начал угасать».

Наихудшие подозрения подтвердил и Гай О'Киф. «Я сказал Ли, что Джерри может умереть, — вспоминал он. — Это могло случиться в любой момент. Любая инфекция могла развиться до такой степени, что его орга­низм с ней не справился бы. За это время уже было два инцидента, кото­рые должны были привести к смерти. Ли была потрясена моими словами».

Примерно в это время начало происходить нечто волшебное. Ухаживая за Ли, Джеральд часто называл ее «зоологиней» и шутил, что она вышла замуж за зоопарк. «Мне всегда хотелось стать частью жизнь Джерри и спо­собствовать исполнению его мечты, — вспоминала Ли гораздо позднее. — Ведь я вышла замуж не по любви. Я не заслуживала глубокой любви Джер­ри, потому что не могла отплатить ему тем же — по крайней мере, снача­ла. Но я всегда была честна по отношению к нему. Когда же Джерри серь­езно заболел, мне захотелось защитить его. Поняв, что я могу его потерять, я стала понимать, что я имела. И тогда я по-настоящему полюбила своего мужа. Я полюбила его и сказала ему об этом. Он был поражен, ведь я так долго не произносила этого слова. Ему было очень приятно, приятно, как ребенку. И он никогда не упрекнул меня за то, что я была так глупа и не понимала этого раньше».

В середине июля Джеральд начал принимать стероиды. Гормоны устра­нили лишь симптомы, но не причину недомогания. Но все же Джеральд немного окреп. В конце месяца он почувствовал себя настолько хоро­шо, что отпустил Ли в Мемфис повидать серьезно заболевшую мать. У Харриет Макджордж обнаружили рак. Через три дня после отъезда Ли позвонила Паула Харрис и сообщила, что Джеральда перевели в палату интенсивной терапии, у него сильно поднялась температура, и он вряд ли выживет. Ли немедленно вернулась в Лондон, но к моменту ее возвраще­ния Джеральда уже перевели на искусственную вентиляцию легких, и он не мог говорить.

За окнами больницы царило лето, а Джеральд слабел, худел и грустил. Ли была неутомима. За больницей Кромвеля был разбит небольшой част­ный парк. Ли достала ключ и несколько раз вывозила Джеральда на све­жий воздух, чтобы он мог увидеть деревья, небо, воробьев и голубей, бро­дячих кошек и собак. Этот маленький уголок живой природы радовал Дже­ральда. Он видел представителей того царства, за которое он сражался всю свою жизнь.

Ни Джеральд, ни Ли не сомневались в исходе. Джеральд продолжал живо интересоваться делами зоопарка и Фонда, пока его состояние это по­зволяло. Джонатан Харрис пришел навестить его в больнице и был пора­жен тем, как он исхудал. Но даже на пороге смерти Джеральд не терял присутствия духа. «Когда я рассказал ему, что собираюсь писать трил­лер, — вспоминал Харрис, — Джерри страстно захотел мне помочь и сооб­щил три золотых правила, которым следовал сам: всегда нужно решать проблемы до того, как отложить ручку в сторону, и никогда не оставлять их на утро. Никогда не нужно стремиться написать больше, чем это в тво­их силах. И всегда следует заканчивать на подъеме, пока тебе самому нра­вится то, что ты написал. Он повторил мне одиннадцатую заповедь всем писателям, сформулированную его братом Ларри: «Никогда нельзя стано­виться скучным». Порой навестить Джеральда приходила Паула Харрис. Она рассказывала ему о том, сколько средств для его Фонда удалось ей со­брать. «Он никогда не терял интереса к тому, что составляло весь смысл его жизни, — вспоминала она. — Даже во время болезни. Он всегда хотел знать, что происходит, кто и чем занимается». Но Джеральд очень быстро утомлялся. Вскоре он оставил мысль написать автобиографию. Ли забрала все бумаги и диктофон.

В августе, пока Ли была в Америке, в Джерсийском зоопарке случи­лось экстренное происшествие. Безумный экстремист, отстаивающий пра­ва животных, взорвал бомбу в зоопарке. Экстремист утверждал, что «Ноев ковчег для симпатичных, милых зверюшек» бессовестно эксплуатируется ради получения прибыли. Взрывом был уничтожен центр посетителей, хотя никто из персонала и животных не пострадал. Зоопарку был причи­нен ущерб в 330 тысяч фунтов. Джеральд и без того беспокоился о состоя­нии своих финансов, так как давно уже не работал. «Я разорен», — жало­вался он своей сестре Маргарет, когда та пришла его навестить. «Ты с ума сошел, Джерри, — возразила она. — Ты такой же безумец, как мама».

В конце сентября страховая компания, оплачивающая лечение Джер­ри, внезапно прекратила платежи. Владельцы компании указывали на то, что они оплачивают только острые случаи, а мистер Даррелл является хро­ническим больным. Ему предстояло в течение недели выехать из частной клиники. 25 сентября «Скорая помощь» перевезла Джеральда в больницу, где ему делали пересадку. Его поместили в обычную палату вместе с пятью другими пациентами. Соседи по палате были в очень тяжелом состоянии. Несколько из них страдали от старческого маразма, по ночам они бродили по палате, натыкались на кровати и стулья. Джеральд и Ли спустились в новый круг ада. После роскоши Кромвеля здесь плохо кормили, а медсест­ры были так загружены, что иногда к Джеральду часами никто не подхо­дил. А ведь он уже не мог вставать! Впрочем, медицинское обслуживание в больнице отвечало самым высоким стандартам, так как эта больница явля­лась базовой для медицинского института и в ней работали самые лучшие специалисты.

В пребывании в общей палате Джеральд сумел найти и приятные сто­роны. В Кромвеле его палата была абсолютно звукоизолирована. Иногда он чувствовал себя таким одиноким, словно отправился в ракете на другую планету. Теперь же вокруг него царил шум и суета. Он понемногу начал общаться с соседями по палате. На больничной койке все становятся равны в глазах медсестры и самого всевышнего. Наблюдательность и любопытст­во не оставляли Джеральда и в больнице. Он не мог общаться с животны­ми, но ведь человек — тоже животное, причем самое странное. Джеральд наблюдал за своими соседями и медсестрами. Он всегда любил пофлирто­вать и не собирался отказываться от своей привычки даже сейчас.

«Джеральд был храбрым человеком, — вспоминал доктор О'Киф. — Он всегда старался показать, что ему лучше, чем было на самом деле. Не ду­маю, что болезнь понизила его самооценку — ведь он справлялся со всем. Он по-прежнему оставался весельчаком и постоянно шутил и заигрывал с сестрами. Он частенько заставлял их краснеть. Но все сестры любили его. Он всегда был привлекательным мужчиной и остался таким до конца. Он знал, что его любят. Джеральд всегда любил жизнь и любил женщин. Любовь к женщинам всегда была сильнейшим мотивационным фактором, стимулирующим выживание. Это смущало докторов. «Этого просто не мо­жет быть!» — поражались они».

Джеральд изо всех сил старался сохранить присутствие духа. «Даже в самом тяжелом состоянии, — вспоминал доктор О'Киф, — он никогда не проявлял слабости. Многие люди во время тяжелой болезни теряют само­обладание. Естественно, Джерри был очень подавлен. «Мне никогда не ста­нет лучше», — говорил он. Но он никогда не жаловался. Никогда не жало­валась и Ли. Она сохраняла необъяснимое спокойствие. Ли очень сильная женщина. Думаю, она очень сильно любила этого человека. Она была ему абсолютно предана и могла сделать для него все, что угодно, даже если в тот момент была совершенно измучена».

Когда Джеральда перевели в другую больницу, Ли поселилась в квар­тире Сары Кеннеди, чтобы быть поближе к мужу. Она приходила в боль­ницу два раза в день: утром, а потом вечером. Утром она оставалась до обе­да, а окончательно уходила не раньше десяти. Стало ясно, что Джерри умирает. Доктор Тиббс был поражен его состоянием, когда снова увидел Джеральда в больнице. «Я не видел его несколько месяцев, — вспоминал он, — но теперь передо мной был совершенно другой человек. Он сильно похудел, не мог есть и был очень слаб. Неудивительно, что жизнь его не ра­довала».

Бороться с температурой не удавалось. Джеральд пребывал на грани сознания, порой проваливаясь во мрак и никого не узнавая. Диарея усили­лась, врачи не могли ее остановить. Джеральд был сильно обезвожен, пища совершенно не усваивалась. Помимо этих страданий у него стало от­казывать сердце. В течение последних пяти лет Джеральд постоянно при­нимал сердечные лекарства, но в связи с операцией был вынужден от них отказаться. Теперь у него снова возникли сердечные приступы. После каж­дого такого приступа он терял сознание, порой на неделю. Никто не мог справиться с этой проблемой. Состояние Джеральда ухудшалось с каждым днем.

Телевизионного продюсера Криса Парсонса вызвали, чтобы он хоть не­много поднял дух своему старому другу. Крис был поражен состоянием Джеральда. «Он напомнил мне высохшую обезьянку под одеялом, — рас­сказывал он друзьям. — Он уверен, что в таком состояние ему долго не протянуть». «Я была потрясена тем, что увидела в больнице, — вспоминает Маргарет. — Он был в ужасном состоянии. Когда я отвернулась, он спро­сил: «Ты пришла попрощаться?» — «Конечно, нет!» — ответила я. Но он выглядел так, словно стоит на пороге смерти. Джеральд был похож на при­видение. Он умирал. Он сказал мне, что подумывал о самоубийстве. Если бы он мог, то покончил бы с собой».

Дни и ночи Джеральд проводил с капельницами. Ему вливали лекарст­ва и питательные растворы. Трубка для питания была введена через нос. К середине ноября он пробыл в больнице уже восемь месяцев. Он впал в депрессию. «Джерри видел бесконечный поток пациентов, которые ложи­лись в больницу, поправлялись и уходили домой, — вспоминал доктор Тиббс. — Он спрашивал меня: «Сколько мне еще валяться в этой чертовой постели?» За этот год мы в нашей больнице провели 165 трансплантаций и потеряли всего двоих пациентов. Но, судя по всему, Джерри должен был стать третьим. Но не думаю, что он потерял волю к жизни. С некоторыми людьми такое происходит: они просто отворачиваются к стенке и умирают очень быстро».

В конце концов стало ясно, что врачи больше ничего не могут сделать для Джеральда. Он страдал системным заболеванием, лекарств от которого не существовало. Может быть, будет лучше, если он вернется на Джерси. Психологически зоопарк может его поддержать, особенно в Рождество. На Джерси хорошая больница, а если возникнут какие-то проблемы, лондон­ские врачи всегда придут на помощь. Ли вспоминала: «Я сказала об этом Джерри, и тот сразу же оживился. Мы уехали». «Возвращение на Джер­си, — вспоминает доктор Тиббс. — было признанием того, что мы не спо­собны вылечить Джерри. Он стоял на пороге смерти. Понимал он это или нет, я не знаю. Но, наверное, понимал».

14 ноября 1994 года Джеральд и Ли вылетели на Джерси на небольшом медицинском самолете, оплаченном службой здравоохранения острова. В больнице Сент-Хелльера Джеральда поместили в небольшую общую па­лату. Ли сообщила радостную новость вдове Лоуренса, Франсуазе: «Мы вернулись на Джерси — ВМЕСТЕ!»

Пару раз Ли вывозила Джеральда в зоопарк. Во время одной из прогу­лок три золотистых тамарина забрались в машину и уселись на коленях у Джеральда. Невозможно передать его радость — после целого года скита­ний по больницам он снова был среди своих обожаемых зверей, которым принадлежал безраздельно. «За день до рождественского сочельника, — вспоминала Ли, — мне сообщили, что Джеральд хотел бы провести Рожде­ство дома. Это было чудесно. Я подготовила для него гостевую комнату, потому что ему было не под силу подняться на второй этаж в нашу спаль­ню. И вот он приехал домой. Джереми пришел поздороваться с ним, помог ему войти в дом и подняться в нашу квартиру. В гостиной он увидел рож­дественскую елку и множество поздравительных открыток. Я приготовила голубей, которых он очень любил. Мы поужинали вместе при свечах возле елки, как всегда. Джерри немного поел, хотя явно делал это через силу. Он несколько месяцев питался искусственно, и теперь ему было очень тя­жело. Утром мы сели в гостиной и стали смотреть по телевизору «Мэри Поппинс». Джерри все нравилось, но он очень устал и попросил меня про­водить его в постель.

С этого дня силы Джерри стали слабеть на глазах. Через несколько дней я вызвала нашего доктора, который установил, что у него анемия. Перед Новым годом мы позвонили в больницу и сообщили, что Джерри возвращается. Он вернулся в больницу — и больше из нее не вышел».

7 января 1995 года Джеральд Даррелл отметил свое семидесятилетие. Событие не прошло незамеченным прессой. «С днем рождения, Джеральд Даррелл! — гласил заголовок в «Гардиан». — Сегодня отмечает день рож­дения великий защитник живой природы, великолепный рассказчик, пре­красный писатель, энергичный властитель Джерсийского зоопарка, давше­го приют животным, находящимся на грани вымирания. Его вклад в фор­мирование общественного сознания трудно переоценить!» Ли организовала небольшой праздник в больнице. Навестить Джеральда пришли самые близкие его друзья. Несмотря ни на что, Джеральд прожил долгую и счаст­ливую жизнь, сумел многого добиться. Он выиграл эту битву. Джеральд был очень рад, что ему удалось дожить до семидесяти — достойный воз­раст. Откупорили шампанское, и Джеральду налили половину бокала. Он сделал несколько глотков и отставил бокал в сторону. К полудню стало ясно, что он устал, и гости собрались расходиться. Их приход очень пора­довал больного. Многих из них он видел в последний раз.

После дня рождения состояние Джеральда стало ухудшаться. Через не­делю среди ночи Ли разбудил звонок из больницы. Джеральд в бреду, сооб­щили ей. У него резко подскочила температура. Он может не пережить эту ночь. Ли немедленно выехала в Сент-Хелльер. В больнице ей устроили по­стель в палате Джеральда. Молодые доктора пытались антибиотиками сбить температуру. В четыре часа ночи антибиотики ввели внутривенно вместе с большой дозой стероидов.

Через четыре часа Джеральд проснулся. Ли заметала, что взгляд у него вполне осмысленный, температура упала, он был весел и бодр, как жаво­ронок. Сара Кеннеди пришла навестить его и с удивлением увидела преж­него Джеральда: «Я увидела Джеральда таким, каким он, наверное, был в молодости. Он сбросил вес, исчезли мешки и отеки. Его кожа очистилась, а глаза сияли непередаваемым голубым светом, словно море на Корфу. Я подумала, каким же красивым он был в молодости! Перед смертью он выглядел удивительно хорошо». Джерри улыбнулся Саре, а когда она ушла, сел в постели.

Он сказал Ли, что чувствует себя хорошо и хочет позвонить сестре. «Мардж, — сказал он, когда их соединили. — Я чувствую себя прекрасно. Они нашли для меня лекарство. Я скоро встану на ноги». Маргарет вспо­минала: «Мне показалось, что я слышу прежнего Джерри. У него был тот же голос, та же веселость, та же энергия. Я подумала, что он полностью поправился». Джереми Маллинсон, пришедший навестить Джеральда в тот же день, вспоминал, что друг показался ему совершенно таким же, как и раньше. «Когда ты начал работать у меня, Джереми?» — спросил он. «Три­дцать пять лет назад», — ответил Маллинсон. «Благодарение богу, что ты у меня всего лишь временный работник!» — воскликнул Джеральд с улыб­кой.

Джеральд по-прежнему отказывался есть. Ли часами уговаривала его выпить бульон через соломинку или сделать несколько глотков специально­го питательного, но страшно сладкого молочного коктейля, который он терпеть не мог. Джеральд был очень слаб. В пятницу 27 января у него слег­ка поднялась температура. Доктор Гайер спросил, как он себя чувствует. «Чертовски плохо», — ответил Джеральд, и это были его последние слова. Саймон Хикс пришел навестить его и вышел из больницы в слезах. «Я впер­вые остался наедине с этим столетним человеком, — вспоминал он. — Са­мое ужасное заключалось в том, что я не видел его, настоящего его. Даже когда я смотрел в его глаза, Джеральда уже не было с нами. Три четверти его духа исчезли. Я просто не мог находиться рядом с ним — я непрерывно плакал. Это был конец».

Больше Джеральд не разговаривал. Медсестра включала его любимую музыку — Моцарта, Вивальди, но он не слушал. Он отвернулся к стене. В воскресенье сестра спросила, не хочет ли Ли остаться в больнице на ночь, но она отказалась и отправилась в зоопарк. Двор поместья был тем­ным, нигде не горел свет. Темные низкие тучи неелись по небу. Звезд не было. Вокруг царила мертвая тишина, столь непривычная для зоопарка. Ли немного выпила и легла спать. Она мгновенно заснула. В два ночи за­звонил телефон. Звонили из больницы. Ли должна немедленно приехать. Произошло непоправимое.

В шесть утра Джеральд потерял сознание. Приехала Ли. Врач сказал, что сделать ничего нельзя. Семейный врач Дарреллов, Джереми Гайер, со­гласился. «Он просто уже больше не вынесет, — сказал он. — Джеральд смертельно болен, он исхудал до крайности. Настало время уйти. Уверен, что, вернувшись на Джерси, он понимал, что умирает, и сумел с этим сми­риться. Заражение крови убивает даже здоровых людей, человеку же в его состоянии вообще не под силу справиться с этим».

Ли позвонила Джереми Маллинсону. В двенадцать он приехал. «Они прекратили реанимацию, — вспоминала Ли. — Мы просто сидели возле него и ждали конца. Мы с Джереми все обсудили и решили дать ему уйти. На лице Джерри была кислородная маска, он дышал хрипло и прерывисто. Я слышала, как он борется за каждый вздох. Перерывы между вдохами становились все дольше. Я сидела у постели и держала его за руку. Джере­ми был рядом. Здесь же находилась медсестра. Дыхание Джерри замедли­лось, ослабело, и вот он перестал дышать. Все было кончено».

Удача в конце концов отвернулась от Даррелла — как это всегда и слу­чается. Сестра вызвала дежурного врача, и тот составил заключение о смер­ти: смерть от общего заражения крови.
Джеральд Даррелл умер около двух часов дня в понедельник 30 января 1995 года. Через несколько часов пресс-служба распространила заявление:

«Смерть Даррелла. Писатель и натуралист Джеральд Даррелл умер в больнице Джерси в возрасте семидесяти лет... Даррелл, которому в этом году была сделана пересадка печени, основал Джерсийский зоопарк. Его жена Ли и директор зоопарка Джереми Маллинсон до последней минуты находились у его постели. Конец».

На Джерси немедленно стали поступать телеграммы соболезнования. Во всех программах новостей показывали фрагменты из его фильмов. Это было печальное, но великое событие. Мир покинул удивительный человек.

«Думаю, неправильно считать смерть пациента недосмотром врача, — говорил позднее доктор Тиббс. — Не думаю, что мы потерпели крах. Я считаю, что мы дали Джеральду Дарреллу возможность вернуться на Джерси, отметить Рождество и день рождения, еще раз увидеть свой зоо­парк. Это очень важная часть процесса умирания. Я думаю, что мы дали ему возможность попрощаться и примириться со смертью, подвести итоги и достойно умереть».

Джеральд всегда говорил, что хочет, чтобы его кремировали, но Ли ре­шила, что друзья и семья должны попрощаться с ним на кладбище, а не в крематории. В четверг все собрались в фирме ритуальных услуг в Сент-Хелльере. Маргарет, последняя оставшаяся в живых представительница уникальной семьи Дарреллов, прилетела из Борнмута с сыном Джерри и внучкой Трейси. Приехала дочь Лоуренса Пенни. Из Мемфиса прилетела сестра Ли Хэт. Присутствовали также Джереми и Одетт Маллинсон, Джон и Сильвия Хартли, Саймон и Сара Хикс, Тони и Мэгги Оллчерч, Сэм и Кейт Уэллер. Это было не отпевание. Священника не было, не было погре­бальной службы, не было музыки.

«Ли никогда не верила в то, что Джерри умрет, — вспоминал Джереми Маллинсон. — Поэтому она не знача, что делать. Но она знала, чего Джер­ри никогда не хотел бы, и знала, чего не хотела бы она сама. Поэтому она устроила очень простое, но печальное прощание». В маленьком зале Ли спросила у собравшихся, не хочет ли кто-нибудь выступить — рассказать о чем-либо, попрощаться с человеком, которого они все любили и уважали. Один за другим те, кто хотел что-нибудь сказать, выступали вперед и гово­рили теплые слова. «В зале невозможно было увидеть сухие глаза, — вспо­минала Ли. — Женщины плакали, но даже мужчины не могли сдержать слез». Затем все поодиночке или парами входили в небольшую часовню, где был установлен гроб с телом Джеральда. Там они могли проститься со своим другом.

Соболезнования в прессе, по телевидению и радио шли сплошным по­током. Никто не сомневался в том, что мир потерял великого человека. Письма с соболезнованиями приходили со всех концов света — от пре­мьер-министров и членов королевских семей, от знаменитостей и простых крестьян, от школьников, от простых людей, которых тронула жизнь и ра­бота этого человека. Коллеги и друзья отдали должное гению Джеральда Даррелла. Они почтили память великого, уникального человека. Во мно­гих письмах цитировались книга Даррелла. Люди помнили о его преклоне­нии перед чудом живой природы, перед чудом самой жизни.
«Воробей интересен не меньше, чем райская птица, поведение мыши столь же увлекательно, как и поведение тигра. Наша планета прекрасна, сложна, полна загадок, которые нам предстоит решить.

Многие люди считают, что охрана окружающей среды сводится к спа­сению милых пушистиков — они не осознают, что мы пытаемся не дать че­ловечеству совершить коллективное самоубийство... Человечество объяви­ло войну биологическому миру, миру, в котором оно живет... Человечество находится в положении человека, с энтузиазмом отпиливающего ветку, на которой он сам сидит.

Посмотрите на это с другой стороны. Любой, кто ценит волшебный дар жизни, должен попытаться что-либо вернуть. Жизнь — это изысканное блюдо, а окружающий нас мир — это метрдотель. Моя деятельность — это попытка оставить после себя что-то ценное... Я рад, что после меня оста­нется что-то существенное, потому что я был очень счастлив и находил в жизни наслаждение».
Но, что бы ни говорили, Джеральд Даррелл всегда предпочитал мир животных. «Животные прямолинейны и честны, — писал он. — У них нет претензий. Они не изображают из себя господа бога. Они не притворяются разумными, не изобретают нервно-паралитические газы и не шляются по вечеринкам».

Месяц спустя, 9 марта 1995 года, прах Джеральда Даррелла навеки упокоился под небольшой мраморной плитой в саду поместья Огр. Здесь он провел тридцать пять лет своей жизни, сначала вместе с Джеки, потом с Ли, здесь он боролся за осуществление своей мечты. День похорон выдался пасмурным, по небу неслись тучи, моросил дождь. Вокруг мраморной пли­ты, под которой покоился прах Джеральда Даррелла, собрались гости — члены семьи, друзья, коллеги, сотрудники зоопарка, студенты. Несмотря на плохую погоду, все были очень серьезны, торжественны и печальны. Сначала выступил Джефф Хамон, председатель Фонда. Следом за ним сло­во взял Квентин Блоксам. Во время его выступления раздались крики ле­муров, бегающих по своему вольеру под весенним дождиком.


«Мы все в долгу перед этим выдающимся человеком, который намного опередил свое время и первым осознал важность разведения диких живот­ных в неволе как основного средства спасения вымирающих животных. Нам будет недоставать его юмора и его поддержки, но мы преисполнены решимости продолжать его дело. Наш Фонд и зоопарк останутся образцом для подражания. Наша верность философии Джеральда Даррелла не под­лежит сомнению...»
Собравшиеся возложили цветы на могилу, мраморная плита полностью исчезла под весенними цветами и вереском. На могиле были выбиты слова, написанные девяносто лет назад пионером охраны окружающей среды американцем Уильямом Бибом:

«Красоту и гениальность произведения искусства можно восстановить, даже если оно будет уничтожено; исчезнувшая гармония может много лет спустя вдохновить другого композитора; но когда последний представитель расы живых существ перестанет дышать, потребуется иной мир, чтобы эта раса вновь появилась на Земле».


Джеральд Даррелл был гражданином мира, человеком на все времена. В день его похорон было сказано и о еще одном его даре — об умении дру­жить и любить, о щедрости, доброте, о его открытости и чувстве юмора. В этом ему не было равных.

Жизнь Джеральда закончилась, он перешел в иной мир, оставив эту планету своим друзьям и коллегам. «Дайте-ка я вам кое-что скажу», — лю­бил повторять он. Это было его кредо, его молитва, слова, которые он мог повторять бесконечно. Мир представлялся ему бесконечно прекрасным и достойным восхищения.


«Я видел тысячи закатов и восходов,

На земле, где растут тропические леса и вздымаются к небу горы. Залитые солнечным светом; Я видел тысячи лун...

Я чувствовал на своем лице нежный и мягкий, словно дыхание возлюб­ленной, ветер; чувствовал ветер, который нес в себе ароматы тропического леса, запахи миллионов цветов...

Я слышал тишину:

Горячую, трепещущую тишину, когда все замирает под палящими лу­чами солнца;

Тишину, которая повисает в зале, когда отзвучат последние аккорды великой музыки...»


Он ушел, но все это осталось с нами.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Мемориальная церемония состоялась в большом зале лондонского Му­зея естественной истории — этого собора мира растений и животных — жарким, душным вечером июня 1995 года. Более тысячи человек — чле­нов Фонда, поклонников, друзей и коллег — пришли почтить память Дже­ральда Даррелла. Очередь выстроилась через всю улицу, публика толпи­лась вокруг скелета гигантского динозавра под готическими галереями му­зея.

Церемонию подготовил и провел один из ближайших друзей Джераль­да. Здесь говорили о жизни и работе этого великого человека. Была подго­товлена фотовыставка, демонстрировались фрагменты из его фильмов, за­читывались выдержки из его книг, звучала его любимая музыка. Сэр Дэвид Эттенборо говорил о магии Даррелла, которая повлияла на жизни очень многих людей. Он был крестоносцем. «Джеральд намного опередил свое время, — сказал Эттенборо. — Он сумел создать собственный зоопарк, ос­новной целью которого стало спасение вымирающих животных». Принцес­са Анна зачитала послание Джеральда Даррелла будущим поколениям, где он призывал людей ценить свою планету и заботиться о сохранении биоло­гического разнообразия. Это послание принцесса собственноручно заложи­ла в основание павильона Джерсийского зоопарка. Том Лавджой и Роберт Ратнер, почетный председатель и президент Международного Фонда охра­ны дикой природы, прислали из Америки тексты своих выступлений. Зву­ки музыки и голоса раздавались под сводами музея и умолкали. Многие хо­тели проститься с Джеральдом. И вот это прощание состоялось.


Или не состоялось? Однажды утром, когда Джеральда уже не было с нами, я прогуливался с Ли по зоопарку, основанному им много лет назад. Стояло дивное, очень ясное утро. Зоопарк мирно встречал рассвет. Глубо­кий покой нарушали только пронзительные крики птиц, ворчание лему­ров, рычание хищников.

Я был новичком в этом мире. Я знал основные сведения, но не знал де­талей. Для меня зоопарк, созданный Джеральдом Дарреллом, представ­лялся удивительной загадкой, головоломкой, которая с каждой минутой становилась все интереснее и интереснее. Вокруг себя я видел маленьких медвежат, кувыркающихся в своем вольере, орангутанов, карабкающихся по решеткам, лемуров, выглядывающих из-за дубовых ветвей, золотистых тамаринов, раскачивающихся на веревках среди кустов камелий, загадоч­ных ай-ай, белых сов, розовых голубей, клювогрудых черепах. Везде жи­вотные играли, резвились, носились, спали — жили! Только самка снеж­ного леопарда казалась печальной. «На одну шубу нужно десять таких жи­вотных, — гласил плакат, размещенный возле ее клетки, — а носить ее будет только одно».

Я подошел к вольеру равнинных горилл. Самки и детеныши сбились в кучку, излучая ощущение удивительного покоя и единства. Надежда Джерсийского зоопарка, будущий производитель уставился на меня. Моло­дой самец сидел, откинувшись назад, как обычный человек. Ко мне подо­шел незнакомый мне человек.

— Я слышал, вы пишете биографию Джерри, — сказал он. — Я тоже пишу биографию.

Я удивился такому совпадению.

— Правда? — спросил я. — И чью же?

— Джамбо.

— Какого Джамбо? — не понял я.

— Джамбо, — повторил человек. — Нашей гориллы. Заместителя Джерри, так сказать. Патриарха нашего племени.

Биография гориллы — мне показалось, что я попал в кэрролловскую Страну Чудес. Мы подошли к другой клетке, и тут Ли окликнул один из смотрителей.

— Как дела? — поинтересовалась она.

— Отлично, — радостно ответил смотритель. — Она разродилась среди ночи. Без каких-либо проблем. Отличные роды. Просто майский день!

— Кого она принесла? — спросила Ли.

— Мальчика и девочку! — Смотритель не мог сдержать радости и гор­дости, а потом добавил загадочную фразу: — Отличной окраски!

Отличной окраски? Я был уверен, что смотритель говорит о том, что близнецов родила его собственная жена, но меня ужасно удивило то, в ка­ком тоне он говорит о собственных детях.

— Это смотритель очковых медведей, — пояснила Ли, заметив мое не­доумение. — Одна из медведиц только что принесла медвежат.

Рождение двух детенышей у животного, которому грозит вымирание, прекрасный повод для торжества. Именно для этого и были созданы Джер­сийский зоопарк и Фонд охраны дикой природы.

Мы подошли к клетке, где сидела маленькая коричневая утка. Доволь­но скучное создание на мой взгляд, типичная «серая мышка». Иногда утка поджимала одну лапу, а порой вставала на обе. Больше она ничего не дела­ла, даже не крякала. Но эта утка находилась здесь не для того, чтобы раз­влекать публику. Она прибыла сюда, чтобы спастись от уничтожения, а уж как она выглядела — это было дело десятое. Непривлекательное создание оказалось мадагаскарским чирком, редчайшей уткой в нашем мире. В мире такие утки насчитывались единицами. Никто не знал о том, как она раз­множается — в какое время года, где устраивает гнезда — на земле или на деревьях. Гнезд и яиц обнаружить не удалось. Утку это не волновало. Она была не на Мадагаскаре, но какое ей до этого дело. Здесь есть пруд с чис­той водой. Никто не охотится на нее и не гоняет. Здесь нет людей с мачете и факелами, которые уничтожают зеленые кусты, где так приятно жить. Пища вкусная, а смотрители приветливы.

Я понял, что в Джерсийском зоопарке может найти приют любое соз­дание. Животные здесь счастливы, активны и спасены от вымирания. Джеральда Даррелла больше не было в этом мире, но дело его продолжает жить. Он оставил после себя мощную организацию и людей, которые верят в свою миссию так же, как верил он сам. Ли стала почетным директором Фонда, а сам Фонд претерпел организационные изменения и встретил но­вое тысячелетие под новым именем — Даррелловский Фонд охраны дикой природы, в честь своего основателя и в знак признания его заслуг в деле охраны окружающей среды. Дело его продолжается и будет продолжаться в зависимости от требований времени.
Вскоре после посещения Джерсийского зоопарка и штаб-квартиры Фонда я побывал в Мазе, на старинной французской ферме, где Джеральд жил с Ли. В этом доме присутствие Даррелла ощущалось почти физически. Казалось, он просто вышел прогуляться и вот-вот вернется. Потом я от­правился на Корфу, беседовал с друзьями Джеральда из маленькой дере­вушки Каминаки, неподалеку от Калами. Я увидел дома, где жила семья Дарреллов, так живо описанные в «Моей семье и других зверях». В Ками­наки со мной произошло странное событие.

Темной безлунной ночью я ужинал с друзьями в приморской таверне. Они ушли, а я засиделся, увлекшись разговором с незнакомцем. Когда я собрался уходить, темнота сгустилась настолько, что я не видел тропинки, ведущей к моему дому. Я бродил взад и вперед, не понимая, куда идти, как вдруг передо мной появился слабый, дрожащий неоновый огонек. Он поя­вился на уровне моей груди, примерно в трех футах от меня. Я сделал шаг вперед, огонек отступил, сохраняя то же расстояние. Потом огонек не­сколько раз моргнул.

Это был светлячок. Странно, что он появился в неурочное время года и в полном одиночестве. Еще более удивительно было его совершенно не свойственное этим насекомым поведение. Я сделал еще один шаг вперед, и снова светлячок отступил, сохраняя прежнее расстояние. Мы продолжали двигаться вперед, светлячок летел передо мной. Я понял, что направляюсь к тропинке, которую так долго не мог налети. Светлячок проводил меня до дорожки и помог найти путь в кромешной темноте.

На полпути к дому светлячок внезапно остановился и резко свернул в сторону. Доверясь этому необычному проводнику, я последовал за ним и обнаружил, что стою у калитки дома, в котором остановился. Светлячок перелетел через калитку, я вошел во двор. Где-то впереди была дверь на кухню, и светлячок летел прямо к ней. Когда я дошел до двери, светлячок погас и сел мне на ладонь. Я был дома.

Так не бывает! — твердил я себе. Разве светлячки могут помогать лю­дям? Я поднес ладонь к глазам, чтобы рассмотреть крохотное создание. И в этот момент я услышал голос моего друга, который молча сидел в темноте и наблюдал за мной. Я осторожно дунул на светлячка, он взлетел, загорел­ся, описал круг и исчез в кроне оливкового дерева.

«Ты понимаешь, что случилось? — спросил мой друг, политический обозреватель, вполне разумный и здравомыслящий человек. — Джеральд Даррелл следит за тобой, протягивает тебе руку и помогает тебе вернуться домой! Ни слова больше — нам надо выпить!»

Каждый грек-корфиот, которому я рассказывал эту историю, ничуть не удивлялся, а лишь уверенно подтверждал: «Джеральд Даррелл!»

Джеральд верил в то, что, если жизнь после смерти существует, он пре­вратится в какое-нибудь животное. Он надеялся стать веселым — паря­щим в высоте орлом или резвящимся в волнах дельфином — но, по-види­мому, он стал светлячком.



Посещая все эти места, я убедился в том, что дух Джеральда Даррелла продолжает жить рядом с нами. Он жив в его книгах, в его зоопарке, в природе, которую он оставил после себя.


1 У африканцев любое животное называется «добыча». Звери подразделяются на четы­ре категории: «маленькая», «большая», «плохая» и «очень плохая» добыча.

2 Джеральд Даррелл в своих книгах называет охотника Андрея. На самом деле его зва­ли Андреас, он до сих пор жив.

3 Удивительно, что Тео совершил ошибку. Речь шла о сражении при Марафоне, а не Фермопилах, на что постоянно указывали греческие издатели книги.

4 На карте Сандерсона указано, что гигантскую летучую мышь он видел к северу от Тинты, на реке, которая течет через долину, разделяющую горы Огойя и Беменда. Об этом случае Сандерсон рассказывает в своей книге «Сокровища животного мира»...

5 На самом деле старейшие постройки имения относятся к XV веку.

6 К 1998 году байкальская нерпа снова оказалась под угрозой вымирания.

7 К 1998 году сайгаки снова очутились на грани вымирания.

8 Следует заметить, что впоследствии Лондонский зоопарк возглавил человек, прошед­ший подготовку на Джерси.

9 Элизиум (Райские поля).



Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   29   30   31   32   33   34   35   36   37


База данных защищена авторским правом ©biolobo.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница