Первая тетрадка



страница30/200
Дата24.10.2018
Размер6,31 Mb.
Просмотров1196
Скачиваний0
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   200
[Второй вариант]

Вероятно, я не смогу его узнать, если нам случится встретиться где-нибудь на улице или, скажем, в гостях. Было слишком темно, и лица его я не видел, а голос... Что ж, голос у него был самый обыкновенный, немножко печальный и сиплый, и он изредка покашливал, словно от смущения. Он много курил. Морской ветер высекал огненные искры из его папирос, искры неслись над ночным каменистым пляжем и гасли где-то вдали. Мне так и запомнился этот занимательный разговор. Негромкий голос, шум набегающих волн, туманное хмурое небо, огоньки маяка вдали и оранжевые искры, летящие над пустынным пляжем...

Я слышал, как он приближался: сначала позади загрохотали камни (это он спускался с насыпи), потом донесся запах табачного дыма, потом он хрустнул гравием совсем рядом и, остановившись, пробормотал как бы про себя:

— Мир полон удивительных вещей!..

Это было не совсем обычно. Я ожидал чего-нибудь вроде «Баллов семь, как вы думаете, а?», но все-таки решил не отвечать. Я уезжал утренним поездом — мой отпуск кончился, я вспоминал чудесные дни, проведенные здесь, на море, настроение было слегка лирическое, и разговаривать, тем более с незнакомым мужчиной, мне совсем не хотелось. Но он повторил:

— Мир полон удивительных вещей. — И затем затянулся, осыпав меня дождем искр.

Во всяком случае, такое замечание не требовало ответа, и я снова промолчал. Мы молчали так довольно долго, я делал вид, что не замечаю его, но он не уходил. Он докурил папиросу, закурил новую и даже присел на валун рядом со мной. Время от времени он принимался что-то бормотать, но рокот воды скрадывал слова, и я слышал только неразборчивое ворчание. Наконец он заявил громко:

— Нет, это уже слишком! Я должен это кому-нибудь рассказать! — И обратился прямо ко мне, впервые с момента своего появления: — Вы когда-нибудь бывали в Калистратове?

— Нет, — сказал я и добавил чисто из вежливости: — А что это такое?

— Город, — отвечал он, — это город. Так никогда там не бывали?

— Нет, — сказал я.

— Это, знаете, даже к лучшему, — заметил он. Я не возражал.

— Со мной только что случилась одна вещь, — растерянно сказал он, и я почувствовал, что, несмотря на его решительное заявление, он еще далеко не решился на полную и окончательную откровенность. Я вдруг почувствовал себя заинтригованным и притворно равнодушно проговорил:

— Вы совсем не обязаны рассказывать об этом первому встречному.

Мне показалось, что при одной только мысли, что ему придется что-то скрыть, он испугался. Во всяком случае, он замахал руками — кончик горящей папиросы принялся описывать замысловатые кривые:

— Что вы, что вы!.. Как же так — не обязан! Это зашло слишком далеко... Если бы вы только знали, как далеко это зашло!

«Любовная история», — уныло подумал я и ограничился нейтральным:

— Что вы говорите!

— Да! — с жаром воскликнул он. — Очень далеко! Но, знаете ли...

Он помолчал несколько секунд, словно не решаясь продолжить, потом сказал виноватым голосом:

— Знаете, я думаю, мне надо начать издалека... С самого начала. А то вы совсем не поверите...

Я представил, что мне угрожает, и совершенно искренне на этот раз возразил:

— Ну стоит ли рассказывать о таких вещах незнакомому человеку? Я понимаю, вам тяжело, но...

— Да, да! — перебил он меня. — Вы правы, мне очень тяжело! Мне и раньше было нелегко чувствовать в себе такое, но раньше это, знаете ли, касалось только меня... Окружающие, знаете ли, страдали мало, но теперь... Это, в конце концов, может касаться даже вас!

«История с моралью», — моментально решил я. Это было ужасно. Но уйти я уже не мог: меня удерживал его жалобный голос.

— Это началось еще в детстве, — сказал он. — Я начал учиться играть на скрипке и разбил четыре стакана и блюдце.

— Как? Сразу? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать. Его слова мгновенно напомнили один разговор в автобусе: «Вы представляете, вчера дворник бросал нам дрова и разбил люстру!»

— Нет, не сразу. В течение первого месяца обучения. Уже тогда мой учитель сказал, что в жизни не видел чего-либо подобного.

Я промолчал, но тоже подумал, что это должно было выглядеть довольно странно.

— Это известный физический закон, — пояснил он.

— Н-да, я, кажется, припоминаю, — промямлил я, тщетно пытаясь сообразить, при чем тут физика.

— Явление резонанса. Каждое тело, знаете ли, обладает так называемыми собственными колебаниями. Если внешнее воздействие также представляет собой колебательный процесс и частота колебаний совпадает с частотой собственных колебаний тела, возникает резонанс. Тело начинает колебаться со все большей амплитудой и наконец разваливается.

— Амплитуда, — произнес я. По-моему, это вышло довольно глупо, но он сразу же подхватил:

— Вот воинские части, проходя по мосту, специально сбивают шаг, идут не в ногу. И это, знаете ли, потому, что бывали случаи, когда вот таким образом разрушались мосты.

Я наконец вспомнил соответствующий анекдот из школьной физики, и мне стало несколько легче, а он уже рассказывал про стаканы. Оказывается, стаканы тоже имеют собственные колебания, и можно дробить их резонансом, если подобрать соответствующую частоту звука. Звук — это ведь тоже колебания, мне это как-то не приходило в голову уже много лет.

— Но главное, — продолжал мой новый знакомый, — главное, знаете ли, в том, что это очень редкое явление. На производстве резонанс — это реальная опасность: различные, знаете ли, вибрации, а в обыденной жизни, в хозяйстве — это редчайшая вещь. Какой-то древний правовой кодекс, например, поражает исчерпывающим учетом всех случайностей. И там — это обычно приводится как анекдот — указывается компенсация, причитающаяся с владельца того петуха, который криком разбил кувшин, — владельцу кувшина.

— Действительно, анекдот, — согласился я.

— Да. А я вот своей, знаете ли, скрипкой за месяц разбил четыре стакана и блюдце, — закончил он горестно.

Мы помолчали. Я приводил в порядок мысли, пытаясь сообразить, какое все это имеет отношение к любовной истории этого человека. Потом он сказал:

— Вот с этого и началось. Родители запретили мне заниматься музыкой. У папы был большой красивый сервиз севрского фарфора. Папа очень боялся за этот сервиз. Мама тоже была против... Но дело, знаете ли, не в этом... Это все — семейное...

Я почувствовал, что он стыдливо заулыбался.

— Потом все мои знакомые отметили, что я нарушаю закон бутерброда.

— Странная фамилия, — сказал я глубокомысленно.

— Какая фамилия?.. Ах, закон... Нет, это не фамилия. Это просто... ну просто шутка, что ли. Знаете, есть поговорка: «Бутерброд всегда падает маслом вниз»? Вот отсюда и пошло — закон бутерброда, или его еще называют четвертым правилом термодинамики: вероятность желаемого исхода всегда меньше половины.

— Половины чего? — спросил я, чтобы скрыть смятение, в которое меня повергло слово «термодинамика».

— Как вам сказать... — Он, казалось, был озадачен моим замечанием. — Ну, половины, знаете ли, всех возможных... То есть, простите, вы правда не знаете, что такое вероятность?

— Я как-то никогда не задавался таким вопросом, — сказал я с деланной развязностью. — Если позволите, я подумаю и, возможно...

— Пожалуйста, — сказал он несколько растерянно, и я честно принялся думать. Сначала мне припомнился ряд выражений типа «возможность, действительность, случайность и необходимость». Потом всплыла формулировка, всегда поражавшая меня своей очевидностью: «Возможность далеко не есть действительность».

— Что-нибудь из области философии? — предположил я.

Он покашлял недоуменно и сказал:

— Н-нет... Это, знаете ли, математика... Вероятность — это количественная характеристика возможности наступления того или иного события.

Я почувствовал себя уязвленным и разочарованным:

— А при чем здесь бутерброды?

— Бутерброды... Ну, ведь бутерброд может упасть или маслом вниз, или маслом вверх. Так вот, вообще говоря, если вы будете бросать бутерброд наудачу, случайным образом, то он будет падать то так, то эдак... Пусть вы бросили бутерброд сто раз... Сколько раз он, по-вашему, упадет маслом, знаете ли, вверх?

Я подумал. Почему-то я вспомнил, что еще не ужинал. Но я сказал:

— Думаю — раз пятьдесят... Если наугад, то как раз половинка на половинку.

— Именно! — воскликнул он. — Вот и можно подсчитать вероятность: всего событий сто, благоприятных событий — бутерброд маслом вверх — пятьдесят, делим пятьдесят на сто, будет половина, одна вторая.

— Ага! — сказал я.

— Это, конечно, очень грубый пример, но я надеюсь...

— Да, да, — сказал я поспешно, но мне не удалось его остановить.

Он начал читать лекцию по теории вероятностей. Я кое-что понял. Оказывается, если бросать бутерброд сто раз, он может упасть маслом вверх не пятьдесят раз, а пятьдесят пять или даже двадцать, но если бросать его очень долго и много, то как раз получится, что масло вверху окажется приблизительно в половине всех случаев («с достаточной точностью», как он выразился). Я представил себе этот несчастный бутерброд с маслом (и, может быть, даже с икрой!) после того, как его бросали тысячи раз на пол, пусть даже не на очень грязный, и спросил, неужели действительно были люди, которые этим занимались. Он так увлекся, что даже не обратил внимания на мой вопрос, но потом выяснилось, что для этих целей пользовались в основном не бутербродами, а монеткой, как в игре в орлянку. Он говорил минут двадцать, забираясь все в более глухие дебри, и скоро я совсем перестал его понимать и сидел, глядя в хмурое небо, и думал, что, вероятно, скоро пойдет дождь. Из всей лекции я запомнил только полузнакомый термин «математическое ожидание». Он употреблял этот термин неоднократно, и каждый раз я представлял себе большое помещение типа вокзала, с кафельным полом, где сидят люди в очках и, подбрасывая время от времени к потолку монетки и бутерброды, чего-то сосредоточенно ожидают. Должно быть, ужина.

Но тут он оглушил меня новым термином: «предельная теорема Муавра–Лапласа» и сказал, что все вышерассказанное к делу не относится.

— Я, знаете ли, совсем не об этом вам хотел рассказать, — проговорил он голосом, лишенным прежней живости.

— Вы, вероятно, математик? — спросил я с участием. Он вызывал у меня какую-то жалость. Не ту почтительную жалость, которую я испытывал ко всем работникам точных наук, а какую-то особую... Слишком резок был переход от вдохновенного изложения основ к этому печальному «знаете ли». И тут он меня удивил:

— Нет, — сказал он уныло. — Я не математик, я — библиотекарь.

— Позвольте! Но такие, я бы прямо сказал, познания!..

— Э, знаете ли! Мне пришлось! Я вам ведь, кажется, еще не рассказал своей истории... Про закон бутерброда я еще не рассказал?

— Мм-м... Почти...

— Это, знаете ли, первым заметил мой дядя с материнской стороны: я был очень рассеян, знаете ли, и часто ронял бутерброды. И бутерброды у меня всегда падали маслом вверх...

— Ну и хорошо, — вставил я.

Он горестно покашлял.

— Это хорошо, когда изредка... А вот когда всегда... Вы понимаете — всегда!

Я ничего не понимал и сказал ему об этом. Он не обратил на меня внимания. Голос его стал невнятным и монотонным.

— Мой дядя немного знал математику и увлекался теорией вероятностей. Он посоветовал мне бросать монетку. Мы ее бросали вместе. Я сразу тогда даже не понял, что я конченый человек. А мой дядя это понял. Он так и сказал мне тогда: «Ты конченый человек»...

Я по-прежнему ничего не понимал.

— В первый раз я бросил монетку сто раз и дядя сто раз. У него орел выпал пятьдесят три раза, а у меня девяносто восемь... У дяди, знаете ли, глаза на лоб вылезли. И у меня тоже. Потом я бросил монетку еще двести раз и... и...

Он даже всхлипнул.

— Сто девяносто шесть раз! — Он засопел и замолк, видимо, стараясь успокоиться, потом закурил новую папиросу и продолжал.

— Мне уже тогда следовало понять, чем такие вещи должны кончиться. Мне надо было понять, что когда-нибудь наступит и сегодняшний вечер! (Он снова всхлипнул.) Но тогда я, знаете ли, был слишком молод. Мне все это представлялось очень интересным. Мне казалось очень забавным чувствовать себя средоточием всех чудес на свете...

— Чувствовать — чем? — изумился я.

— Средоточием чудес. Я не могу другого слова подобрать, хотя и пытался, знаете ли...

Он немножко успокоился и принялся рассказывать все по порядку, беспрерывно куря и покашливая. Тут я хочу оговориться. Я не стану излагать здесь все, что он мне сообщил. Многие из эпизодов его действительно необыкновенной жизни выпали из моей памяти. Их стерли наиболее яркие и потрясающие случаи. Он рассказывал подробно, старательно описывая все детали и неизменно подводя научную базу под все излагаемые события. Он поразил меня если не глубиной, то разносторонностью своих знаний. Он осыпал меня терминологией из теории вероятностей, математической статистики и статистической физики, обильно приправляя свою речь бесконечно печальными «знаете ли». Зачастую он пускался в философские рассуждения, а иногда казался мне даже, мягко выражаясь, несамокритичным. Так, он несколько раз назвал себя «феноменом», «чудом природы» и один раз даже «гигантской флюктуацией» (кто его знает, что это может означать). Он мне заявил, что чудес не бывает (с этим я немедленно согласился), но тут же добавил, что «чудо есть не что иное, как весьма маловероятное событие».

— Во Вселенной, — говорил он, — все процессы разворачиваются таким образом, что из всевозможных событий в подавляющем большинстве случаев осуществляются события наиболее вероятные. Возьмем, например, газ в сосуде. Молекулы движутся там с огромными скоростями и совершенно хаотически. Хаотически, ибо состояние молекулярного хаоса есть наиболее вероятное состояние для газа. Поэтому газ распределяется по сосуду с равной плотностью и в любом достаточно большом участке этого сосуда число молекул остается постоянным с огромной степенью точности, если только это число достаточно велико.

По его словам, это был простейший пример, но я его понял как-то хуже, чем историю с бутербродами. И везде и всегда в природе так: осуществляются именно те события (он говорил — «состояния»), которые наиболее вероятны. Но кроме таких нормальных процессов могут иметь место процессы и не совсем естественные с обыденной точки зрения. Например, газ в сосуде может весь собраться в одной его половине. Такое событие чрезвычайно маловероятно (он называл какие-то действительно очень маленькие числа, которые я забыл), но в принципе возможно. Он заявил, что существует масса таких процессов, которые маловероятны, но возможны, и если никто не был свидетелем их осуществления, то это еще не значит, что их вообще не может быть.

— Если бы такой процесс осуществился, — говорил он, — скажем, знаете ли, весь воздух собрался бы в одной половине комнаты, то все, кто сидели в другой половине, задохнулись бы, а остальные сочли бы происшедшее чудом. Но это не чудо, а вполне реальный и возможный, но необычайно маловероятный факт.

— Это была бы громадная флюктуация, — сказал он, — ничтожно вероятное отклонение от среднего.

Он, по его словам, и был такой... таким отклонением от среднего. Его окружали чудеса. Увидеть, например, двенадцатикратную радугу — необычайно редкое явление природы — было для него пустяком. Он видел их шесть или семь раз. В течение всего времени обучения в школе и в вузе он сдал несусветное количество экзаменов и каждый раз вытаскивал билет номер пять. Однажды он сдавал спецкурс и было точно известно, что будет всего четыре билета. И он все-таки вытащил билет номер пять, потому что за час до экзамена преподаватель вдруг решил добавить еще один билет. (После этого случая он уверовал в свои способности и стал учить только пятый билет и срезался на ближайшем же экзамене — нумерация билетов оказалась перепутанной.) Бутерброды продолжали у него падать маслом вверх («На это я, по-видимому, обречен до конца жизни, — сказал он. — Это всегда будет мне напоминать, что я не какой-нибудь обыкновенный человек, а гигантская флюктуация»). Дважды ему случалось присутствовать при образовании больших воздушных линз («Это макроскопические флуктуации плотности воздуха», — объяснил он), и оба раза эти линзы зажигали спичку у него в руках. В каждом спичечном коробке, который он приобретал, было не по пятьдесят спичек, а ровно по пятьдесят две. Все чудеса, с которыми он сталкивался, он делил на три большие группы: на чудеса приятного, неприятного и чисто научного свойства. Пятьдесят две спички в коробке и бутерброды маслом вверх, например, относились к первой группе. Ко второй группе относился тот факт, что все консервы, которые он приобретал, были испорченными. Точно так же ему не везло с тортами («Я три раза травился тортом и один раз отравил жену, пока, знаете ли, не понял, что это тоже закономерность»). К третьей группе чудес он относил разнообразные редчайшие явления природы, которые имели честь происходить в его присутствии.

— Я побью любого синоптика-любителя, — заявил он. — Я видел полярные сияния в Алма-Ате, Брокенское видение на Кавказе и три раза наблюдал знаменитый «зеленый луч», или «меч господа», как его называют.

Однажды в его присутствии произошло нарушение второго закона термодинамики — закипела вода в кувшине с цветами. Он рассказывал, что после этого его жена несколько дней ходила как пришибленная и, знаете ли, до сих пор пробует воду губами, прежде чем пить, даже если это вода из родника.

— Я считал это самым замечательным чудом в своей коллекции, — печально сообщил он, — но только, знаете ли, до сегодняшнего вечера.

Он вообще очень часто прерывал свою речь для того, чтобы заявить: «Все это, знаете ли, было очень хорошо, но сегодня!.. Это уже слишком, уверяю вас...»

Пока он рассказывал, меня осенила одна мысль.

— А вы играете в карты? — спросил я.

Он поперхнулся дымом и долго кашлял. Потом он сказал, что не играет с тех самых пор, как его научили покеру и он выиграл за вечер восемнадцать миллионов рублей у своего товарища студента. С тех пор он играет только в подкидного дурачка и предпочитает проигрывать. Потом он ни с того ни с сего спросил, знаю ли я, что такое метеорит. Я это знал.

— Метеориты, — сказал я, — это падающие звезды, которые не имеют ничего общего с теми звездами, которые не падают.

Ему понравилось такое определение.

— Метеориты иногда попадают в дома, — задумчиво сказал он. — Но это очень редкое событие. И зарегистрирован, знаете ли, только один случай, когда метеорит попал в человека. Единственный, знаете ли, в своем роде случай.

— Ну? — сказал я.

Он наклонился ко мне и сказал зловещим шепотом:

— Так этот человек — я.

Это показалось мне гораздо более замечательным, чем нарушение второго закона.

— Вы шутите, — сказал я, вздрогнув.

— И этот человек — я, — повторил он грустно.

Оказалось, что все это произошло на Урале. Он был студентом и участвовал в турпоходе. Остановился на минутку, чтобы завязать шнурок на ботинке. Раздался резкий шелестящий свист, и он ощутил толчок в заднюю, знаете ли, часть тела и боль от ожога.

— На штанах была вот такая дыра, — рассказывал он, — кровь текла, знаете, но не сильно. Жалко, что сейчас темно, я бы показал вам шрам.

Он подобрал там на месте несколько подозрительных камешков и хранит их теперь в столе. Может быть, один из них и есть тот метеорит.

— Надо было бы показать их специалистам, — сказал я и остановился. Мне пришло в голову еще одно соображение.

— А вы не находите, — сказал я, — что вы сами по себе представляете интерес для науки?

— Я думал об этом, — сказал он. — Я писал. Я, знаете ли, предлагал.

— Ну?


— Никто не верит, — вздохнул он. — Сами понимаете, если уж мне не поверил мой близкий друг — тот самый, у которого я выиграл восемнадцать миллионов, — то посторонний человек тем более, знаете, не поверит. Да я, впрочем, никому почти и не рассказывал все полностью. Разве, знаете ли, жене... Ведь чем бы все это кончилось?..

Он бросил окурок и вздохнул.

— Выделили бы мне комиссию, она бы за мной везде ходила и ждала чудес... А я, знаете ли, человек, в общем-то, нелюдимый. Мне бы это, знаете ли, было неприятно... Потом, у меня дети...

Я был вынужден с ним согласиться. Ведь и в самом деле, он сам не мог вызывать чудеса по желанию, он был только «средоточием чудес», точкой пространства, как он говорил, где происходят маловероятные события. Без постоянной комиссии и наблюдения не обошлось бы...

— Я писал одному ученому. В основном, правда, о метеорите и воде в кувшине. Ну, он, знаете ли, отнесся к этому юмористически. Он написал, что метеорит упал вовсе не на меня, а на одного японского, кажется, шофера... И посоветовал обратиться к врачу.

Я заметил, что он становится все печальнее и вздыхает все чаще.

— Меня очень заинтересовал этот шофер, я подумал, что это, может быть, тоже флюктуация — вы сами понимаете, это возможно, — но потом оказалось, что он уже умер... Да, знаете ли...

Он задумался.

— А к врачу я все-таки пошел. Оказалось, что я человек физиологически совершенно нормальный, но нервная система сильно расшатана. Он послал меня сюда, на курорт... И я поехал, знаете ли... Себе на горе, — добавил он, помолчав.

— А может быть, — начал я, — именно в нервном состоянии и содержится разгадка...

— Нет. Я, знаете ли, думаю, что это от того, что жена разрешилась шестью...

— Как? — Я даже подскочил на месте.

— Да, знаете ли, шестью... Тоже весьма маловероятное событие...

Я не нашелся, что ответить. Он долго молчал, а потом вдруг всхлипнул:

— Отец шестерых детей! Поделом мне! Поделом, знаете ли...

— А что такое?

Он нагнулся ко мне, и в голосе его вдруг зазвучала решимость, он даже перестал говорить «знаете ли».

— Час назад у меня улетела дама.

Я не понял.

— Мы прогуливались там наверху по парку. Ну, черт возьми, я же еще не старый человек! Мы познакомились в столовой и пошли прогуляться в парк. И она улетела.

— Куда?!! — возопил я.

— Не знаю. Мы шли об руку, вдруг она вскрикнула, ойкнула, оторвалась от земли и поднялась в воздух... Я опомниться не успел, только схватил ее за ногу и... вот...

Он ткнул мне в руку какой-то твердый предмет. Это была босоножка. Обыкновенная светлая босоножка, размер тридцать пять. Я повертел ее в руках и вернул несчастному феномену.

— Это возможная вещь, — бормотал феномен, — хаотическое движение молекул тела, броуновское движение частиц живого коллоида стало упорядоченным, ее оторвало от земли и унесло, знаете ли, черт знает куда... Очень, очень маловероятное... Вы мне теперь только скажите, должен я считать себя убийцей?

Не дождавшись ответа — я был слишком потрясен, — он продолжал:

— И дело, знаете ли, даже не в этом. Она, может быть, зацепилась где-нибудь за дерево — я не стал искать, побоялся, что не найду. Но, знаете ли... Раньше все эти чудеса касались только меня. Я не очень любил флюктуации, но, знаете ли, флюктуации очень любили меня, а теперь? Если этакие штуки начнут происходить и с моими знакомыми? Сегодня улетает дама, завтра взрывается жена, послезавтра... Или, знаете ли, вот вы. Вы ведь сейчас ни от чего не застрахованы...

Эта мысль осенила меня минутой раньше. Я встал. Ноги у меня подгибались. Я уже представил, как кровь начинает кипеть у меня в жилах и что я при этом ощущаю, кроме благородного сознания, что я являюсь носителем редчайшего нарушения второго закона термодинамики. Возможность скоропостижно умереть или выбить себе зубы языком представлялась мне совершенно реальной в присутствии этой «гигантской флюктуации». Я не стал прощаться (честное слово, впервые в жизни!), я торопливо полез по откосу. Один раз мне показалось, что я взлетаю, я прижался к камням и ушиб ногу. Позади грозно ревело море. Поднявшись наверх, я все-таки оглянулся и до сих пор горжусь этим. Было очень темно, но мне показалось, что я вижу «средоточие чудес» — маленькую фигурку на фоне чуть фосфоресцирующих волн. И еще мне показалось, что он размахнулся и бросил в волны что-то белое. Я думаю — это была босоножка. Я повернулся и побежал. Бежал до самого дома.

Я не смог бы узнать его в толпе. Разве что случилось бы какое-нибудь чудо. Но чудес, по-моему, все-таки не бывает. Я не слыхал больше ни о нем, ни о чем-либо невероятном, что имело место в то лето на морском побережье. Может быть, он все придумал. Может быть, его дама все-таки зацепилась за сук и не улетела, и потом он уговорил ее помалкивать — это было и в ее, и в его интересах. Не знаю. Во всяком случае, я надолго запомню этот хмурый поздний вечер, грустное покашливание сквозь шум волн и оранжевые искры над пустынным пляжем. А если когда-нибудь, пожимая руку новому знакомому, вы почувствуете вдруг, что у вас ногти начали стремительно расти внутрь (явление маловероятное, но возможное), и вдобавок заметите, что новый знакомый много курит и часто покашливает (эдак «кхым-кхум»), значит это, знаете ли, он — «феномен», «средоточие чудес», «гигантская флюктуация»...



Каталог: abs -> pss
abs -> Особенности жирнокислотного состава липидов морфогенных каллусов лиственницы сибирской как маркер раннего соматического эмбриогенеза
abs -> Влияние факторов космического пространства и орбитального полета на состояние систем «микроорганизмы конструкционные материалы»
abs -> Системная классификация оснований медицинской антропологии
abs -> Белки почек и мочевыводящей системы в протеоме мочи здорового человека после длительного космического полёта
abs -> Изучение биохимического состава, биологической ценности и структуры белковых продуктов, полученных из жмыхов семян льна
pss -> Аркадий стругацкий, Борис стругацкий полное собрание сочинений в тридцати трех томах том девятый 1965 «Группа людены»


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   200


База данных защищена авторским правом ©biolobo.ru 2019
обратиться к администрации

    Главная страница